Что мог ответить ему областной прокурор? Разве что показать тысячи подобных жалоб, особенно после вступительных экзаменов в институты.
Нынешние обязанности юрисконсульта на консервном заводике едва ли отнимали у Амирхана Даутовича больше часа в день – остальное время он писал, печатал на машинке, делал выписки, запросы, заказывал нужные книги. Это и впрямь была работа учёного. Давно известно, что многое в жизни сделано не теми, кому положено по должности, а теми, у кого душа болела за дело. Душа у него болела – это уж точно…
С работой этой, никому не известной пока, никто его, естественно, не торопил, не подгонял; не связывал он с завершением её и каких-то перспектив, перемен в своей судьбе, не мечтал ни о славе, ни о признании заслуг. Труд этот успокаивал душу, и день ото дня крепла в нем уверенность, что таков его человеческий и гражданский долг. Наверное, он был похож на тех чудаков, что в одиночку в глухих горах строят мост через ущелье, или изо дня в день, из года в год наводят переправу через бурную реку, или растят на пустыре сад, заведомо зная, что никогда не будут наслаждаться его плодами. Не нужна им ни слава, ни признание, им важно, чтобы остался на земле сад, мост, переправа, колодец в пустыне. И как тот возводящий мост или роющий колодец, он не сомневался в необходимости своей работы и как всякий мастер, а дилетанты вряд ли взваливают на себя подобную ношу, верил в её необходимость. Ну, в его случае пусть не каждая строка станет законом или постановлением, но эта работа может послужить толчком для некоторых важных решений.
Нервничал и торопился он лишь в те дни, когда заметно поднималось давление, болело сердце, съедала тоска – не успею, не успею… На всякий случай в служебном столе и дома лежали письма, куда все это отправить, если вдруг с ним…
Выполненная часть работы, уже перепечатанная, хранилась в отдельных папках в сейфе, на работе; в каждой папке имелось сопроводительное письмо. Многие, с кем он заканчивал аспирантуру в Москве, стали крупными юристами, занимали высокие посты, и он верил, что его бумаги попадут в надёжные руки.
А тут и новая тема стала занимать его. Разве он не должен как-то обобщить опыт последнего года жизни в этом необычном со всех точек зрения для юриста городе. Будь Амирхан Даутович лет на двадцать моложе, он, конечно, не задумываясь, назвал бы деяния своих новых земляков незаконными. Но, подойдя к пятидесятилетнему рубежу, позабыв о спецбуфете и спецпайке, он теперь не был столь категоричным. Однажды, совсем не в плане, «законно или незаконно», у него вырвалось: «Как много удобств в этом городе!» И в самом деле: нужен небольшой ремонт в доме – нет проблем, чайхана, где собираются малярных дел мастера, за углом. Корзину цветов ко дню рождения жены? Оставьте на базаре адрес цветочницам – к определённому часу у вас дома раздаётся звонок. Перекрасить машину, устранить вмятину – это у Варданяна, на выезде из города. Хорошо сделает? Обижаешь – золотая голова, золотые руки.
У вас свадьба, день рождения, голова кругом идёт – никогда не принимали гостей больше пяти пар? Ничего страшного – в обед возле автостанции найдите Махмуда-ака. Плов на сто человек, триста палочек шашлыка, двести горячих самсы, сотню горячих лепёшек? Все будет обеспечено по высшему разряду. Живёте в коммунальном доме? Нет проблем. Сделают навесы, собьют временные столы у вас же во дворе.
Зная не понаслышке о состоянии общепита, Амирхан Даутович сам охотнее ходил в чайхану при автостанции, чем в заводскую столовую. Ну ладно, в этом городе так случилось, неожиданно, незапланированно, и жизнь сама отрегулировала существование жителей. И стало очевидным, что индивидуальная деятельность не помеха государству, а подспорье – вон как расцвёл город, вместо того чтобы захиреть после закрытия рудника.
Конечно, не всякая деятельность во благо. И не оттого ли, что многие понимают незаконность своей жизни, так переполнены по вечерам рестораны: гуляй, однова живём! Узаконь, разреши, помоги на первых порах, пусть поверит народ, что всерьёз и надолго, и вряд ли кто из местных будет заглядывать столь часто в «Лидо». С годами Ликург понял, что хоть запретить легче лёгкого, да сила закона совсем не в запрете – многие запреты только вредят делу, на интересе должен держаться закон.
Конечно, никому он о своей работе не говорил, в помощи ничьей не нуждался, да и кто и в чем мог помочь ему? Скорее следовало оберегать свой труд от любопытных – узнай кто, чем занимается бывший прокурор, скорее всего подняли бы на смех: тоже законодатель выискался! А уж поверить в то, что даже не закон, а какая-то строка его могла родиться в обшарпанном кабинете юрисконсульта консервного завода – вряд ли нашёлся бы хоть один такой человек. Здесь властвовала иная психология: законы вынашиваются и рождаются где-то там, наверху, в огромных роскошных кабинетах, где уходящие в высоту стены обшиты тёмным морёным дубом.
И в тот вечер, когда он единственный раз зашёл поужинать в «Лидо», встреться Азларханов случайно с кем-нибудь из бывших коллег, окажись с ними за одним столом, он, конечно, не обмолвился бы ни словом о главном сейчас деле своей жизни. Ну, этого разговора он, положим, избежал бы. Но разговора о том, как он, один из самых известных областных прокуроров республики, покатился вниз, избежать вряд ли удалось бы.
Да, разговора о собственной жизни, о судьбе Ларисы, ему вряд ли удалось бы избежать…
Глава V.
АЙСБЕРГ
Как-то вечером, когда он вернулся с прогулки, у двери раздался звонок. Время было позднее, гостей он не ждал – в этом городе почти ни с кем не общался, поэтому ночной звонок удивил. Все же дверь он открыл. В полутьме на лестничной площадке стояли двое – из тех, что раскланялись с ним недавно из-за соседнего столика в «Лидо».
– Добрый вечер, Амирхан Даутович, – приветствовали ночные гости хозяина дома. – Проезжали мимо, видим огонёк, решили зайти проведать, не возражаете?
Теперь, лицом к лицу увидев этих мужчин – каждому едва ли было за сорок, Амирхан Даутович убедился ещё раз, что он их не знает. Нельзя сказать, чтобы бывший прокурор обрадовался ночным визитёрам, но он не испугался и не растерялся. Терять ему в этой жизни больше было нечего: все дорогое уже потеряно или отнято. Поэтому он шире распахнул картонную дверь своей квартиры и пригласил нежданных гостей в дом.
Те прошли в комнату, представились. Повыше ростом, голубоглазый, уверенный, назвался Артуром Александровичем, а другой, чернявый, вертлявый
– Икрамом Махмудовичем. Амирхан Даутович предложил сесть, но гости усаживаться не спешили. Оглядев более чем скромную обстановку в комнате, Артур Александрович сказал:
– Что ж так бедно живёте, Амирхан Даутович?.. – Видимо, вопрос был приглашением к разговору, но прокурор промолчал. – Не жалеете, что отказались от компенсации в сто тысяч?
Наверное, гость ожидал, что Азларханов удивится неожиданному вопросу, но прокурора уже ничего не удивляло после того, что произошло с ним, поэтому он ответил бесстрастно:
– Нет, не жалею. – Усмехнувшись, в свою очередь, спросил: – И много вы знаете таких подробностей из моей жизни, Артур Александрович?
Гость оживился, довольный тем, что сумел заинтересовать хозяина дома.
– Думаю, что много. Пожалуй, ничью биографию я не изучал так досконально – ни в школе, ни в институте, как вашу…
– За что же мне выпала такая высокая честь? – поинтересовался Амирхан Даутович – разговор начинал вызывать у него интерес.
– Не спешите, все узнаете в своё время. Одно могу сказать, прокурор…
– не возражаете, если я буду вас так называть? – изучал я вашу биографию по личной инициативе и, не скрою, с симпатией. Хочу надеяться, что мы с вами будем друзьями, по крайней мере нам этого очень хочется.
Амирхан Даутович не понимал, куда клонит гость, но то, что он сразу попытался расположить к себе, настораживало. Ему уже ясно стало, что никакие это не бывшие его коллеги и не работники партийного или советского аппарата, за кого он принял их тогда в «Лидо». Но вот кто они, он и предположить не мог.