После войны брат спился и куда-то исчез. А княжна Тамарка стала мести улицы. И когда она видит мою сестру на улице Октября, то окликает ее с улицы Ленина: «Ленуца!»
И они разговаривают. Не потихоньку, как гномики, а прямо с улицы Ленина на улицу Октября. Им есть о чем поговорить. Моя сестра помнит брата Мишу, она хорошо помнит, каким он был, а кто еще в городе его помнит?
Обе они состарились, как эта турецкая крепость, которая никого уже не может защитить. Теперь она просто декорация, в ней снимают кино, и народный артист Бондарчук, в черной краске, как в черной маске омоновца, душит заслуженную артистку Скобцеву, свою вдвойне жену — по фильму и по жизни, и никакая крепость ее не защитит, потому что старая крепость — всего-навсего декорация. Когда так долго живешь, превращаешься в декорацию.
Город постарел, только гномики остались такими же молодыми. Они столько повидали на веку — и не состарились. Как им удалось столько повидать и не состариться?
Они шепчутся. Наверно, знают секрет.
Герои среди нас
Середина пятидесятых. В областном Доме офицеров писатели встречаются с учителями области. Писатель ВПШ, инициалами похожий на Высшую партийную школу, оставившую неизгладимый след в его творчестве, читает рассказ, в котором героически действует учительница-партизанка. Слушают плохо, со скукой и посторонними разговорами, которых сами у себя на уроках не допускают, а по завершении рассказа вяло хлопают, словно каждый хлопок отпускают по карточкам в военное время. И тогда ВПШ говорит:
— Я прочитал этот рассказ лишь потому, что увидел в зале его героиню.
В зале будто бомба взорвалась. Трудно было поверить, что одна учительница, пусть даже партизанка, могла наделать столько шума. Люди вставали, оглядывались, почему-то решив, что партизанка должна быть непременно у них в тылу, но задние тоже вставали и оглядывались, и все это под грохот оглушительных аплодисментов.
Успех был потрясающий. Не то что этот провинциальный зал, но даже колонный зал Дома советов не слышал таких оваций. Счастливый автор стоял на сцене почти в слезах, чувствуя, что не зря прожил жизнь, которая прежде ему не особенно нравилась.
Зал требовал предъявления героини.
— Встаньте, — мягко сказал писатель, — покажитесь людям, пусть вас увидят все.
Никто, естественно, не вставал. Вставать было некому.
— Стесняется, — объяснил писатель публике. — Ну что ж, мы не вправе принуждать.
— Да нет, отчего же, — послышалось из середины зала, и какая-то женщина вышла из рядов и направилась на сцену.
Этого писатель не ожидал. Его героиня не могла здесь появиться, он точно знал, что ее в зале нет. И не только в зале, но и в природе нет, потому что он сам ее придумал.
Но пришлось ее признать. Кроме нее, предъявить публике было некого.
Он обнял ее, но поцеловать не решился. Все-таки это была совсем чужая женщина. И сказал, жалко улыбаясь, как улыбается кассир банка, когда на него наставляют пистолет со словами: «Не двигаться! Это ограбление!»:
— Ну вот, пусть все смотрят, какая вы есть. Подтвердите, что все это так и было.
— И вовсе не так, — неожиданно сказала женщина. — Все было совсем по-другому.
И она поведала публике, как это было, пересказывая рассказ совсем другого писателя, который был у нее в плане внеклассного чтения.
На этот раз слушали с большим интересом. И не только потому, что рассказывала участница событий, а просто события были интересные.
— Вот как это было, — сказала мнимая героиня и спокойно пошла на свое место.
Зал проводил ее бурными аплодисментами. Автор смущенно раскланивался.
— Так всегда бывает, — сказал он. — В жизни все намного интересней, чем в литературе. — И, воодушевленный успехом, предложил: — Давайте я вам еще что-нибудь почитаю
«Не надо!», «Хватит!» — послышались голоса.
— На ваши рассказы не напасешься действующих лиц сказал какой-то знаток внеклассного чтения.
Красные кони в ожидании Годо
Пьеса называлась «Красные кони на синей траве». Или «Синие кони на красной траве». Сейчас этого уже никто не помнит.