Это была пьеса о Ленине, но из деликатности персонаж назывался Актер, Который Играет Ленина. А Эпштейн, который проходил по пьесе в качестве соучастника, назывался просто Эпштейн, и его играл, конечно, Миша Мильмейстер.
Слов у Миши было немного, но зато он сидел в президиуме. И это, конечно, налагало на него ответственность, поэтому режиссер с Мишей много работал. Ему казалось, что Миша говорит с нежелательным акцентом, что недопустимо для человека в президиуме. Миша обычно говорил без акцента, но как можно говорить без акцента такие слова: «Господи, почему я не умер маленьким!»
Нужно еще учесть, что это были первые Мишины слова в серьезной пьесе. А также то, что Миша впервые сидел в президиуме. Поэтому простительно, что он говорил с акцентом.
— Ты говоришь с акцентом, уличал его режиссер.
— А Ленину можно? — оправдывался Миша Мильмейстер.
— Ленину все можно, — ответствовал Режиссер, хотя с акцентом говорил не Ленин, а Актер, Который Играл Ленина.
Режиссер советовал Мише больше работать над текстом. Было бы над чем работать. Всего каких-то шесть слов. Миша попытался расширить текст, восклицая: «О Господи!» Но у него опять получалось с акцентом: «О Господи, почему я не умер маленьким!»
Он так долго учил эту фразу, что соседи недовольно ворчали:
— Устроили тут молельный дом! Но Миша упорно продолжал работать. Режиссер, однако, заметил, что Миша несет отсебятину, и не просто отсебятину, а отсебятину с сильным акцентом. Поэтому фразу у Миши отобрали, а его вывели из президиума. У этого Эпштейна на лице было написано, что он Эпштейн. И у Ленина, кстати, то же самое было написано, хотя он был не Эпштейн и даже не Ленин, а всего лишь Актер, Который Играл Ленина. Кем-то надо было пожертвовать, но пожертвовать Лениным было нельзя, поэтому пожертвовали Эпштейном.
Во второй раз Мише дали слова в пьесе «Обыкновенное чудо». Текста здесь было побольше: Первый Министр — это вам не Эпштейн. Но когда Первый Министр, воспользовавшись своим положением, посоветовал королю, как надо воспитывать детей, тот ему ответил коротко: — Вы умрете первым.
Ну не рок, скажите, пожалуйста? В первой пьесе всего одна фраза, но и в ней приходится сожалеть, почему он не умер маленьким, а во второй всего лишь один совет — и будь любезен, умирай первым.
Потом была пьеса «В ожидании Годо». У каждого человека есть свой Годо, и жизнь проходит в его ожидании. И «Красные кони», и «Обыкновенное чудо» — все это было в ожидании Годо… В этой пьесе Мишу водили на веревке.
У него были слова в этой пьесе, но пока их не давали сказать. Человек, который водил его на веревке, объяснял его молчание тем, что Миша умеет только думать. Да еще отплясывать. Хотя специально для Миши в пьесе были заготовлены слова, но они были сильно искажены, чтоб никто ничего не понял. В этих словах было совсем не то, о чем думал человек на веревке, а то, о чем он думал, никогда не будет сказано.
А зрители в зале рассуждали так: раз этот человек умеет думать, значит, он непременно скажет что-то особенное. И они, затаив дыхание, ждали, когда он заговорит.
И вот он заговорил:
— Богу должно быть известно, что в этом мире дибазол фосфат в геене огненной вам жить…
Вы что-нибудь понимаете? И в зале никто не понимал. И на сцене никто не понимал. И сам Миша тоже не понимал. Потому что все было сказано так, чтоб ничего не было понятно.
И человек, который водил Мишу на веревке, сильно дернул за веревку и сказал:
— Нет уж, пусть лучше не высказывается, а носит чемоданы с песком.
(Мало того, что Миша был на веревке, он еще таскал эти чемоданы).
К сожалению, так бывает: тот, кто много думает, кончает тем, что ходит, как вьючный мул, на привязи и с поклажей.
С тех пор прошло много лет. Красные кони посинели в ожидании Годо и теперь стесняются вспомнить, что были когда-то красными. А на смену обыкновенному чуду пришли такие чудеса, которые прежде никому и не снились. А Миша целиком ушел в пантомиму, чтобы уж больше ничего не говорить. Потому что все, что можно было сказать, уже сказано, а что не сказано, того говорить и не нужно.
Сказка о прожитой жизни
Григорий Свиридович гордился своими предками. Григорий Давидович стеснялся своих предков. А Григорий Леонидович не помнил ни своих, ни чужих, потому что был Григорий Леонидович воинствующим интернационалистом.
Род настоящего интернационалиста начинается с отца, да и то лишь для того, чтоб интернационалиста можно было назвать по отчеству.
Они сидели на берегу Средиземного моря, и Григорий Давидович время от времени делал жест, будто закидывает удочку. Ну, обнаглел! Закидывать удочку в Средиземное море!