Весь мой небольшой редакторский опыт был на стороне полковника. И этот опыт говорил, что помочь солдатам стихами столь же естественно, как поэмой — колхозникам, новеллой — строителям и романом нашим доблестным металлургам. Поэтому я просто засел за стихи полковника и стал делать из нестихов стихи.
Да, именно это я и хотел сказать, — похвалил мою работу командир дивизии. — Но сказали вы, а это меня не устраивает. Я должен сам написать свои стихи.
Это было что-то новое. Обычно авторы не возражают, чтоб за них писали стихи. Но полковник сам привык водить в бой солдат, а не поручать это кому-то другому.
Через три месяца он принес стихи, которые отдаленно напоминали стихи. Еще через три месяца — стихи, которые приближенно напоминали стихи. А еще через три месяца — стихи, которые уже можно было печатать.
Потом комдива перевели в Москву, и его стихи стали появляться на страницах военных газет и журналов. Эти стихи водили в бой солдат, но куда водили — об этом можно было только догадываться. Может, в Чехословакию водили, в Афганистан. А недавно повели на город Грозный. Уж больно ты грозный, как я погляжу. Для стихов, которые ведут в бой солдат, нет никакого Грозного. Уже нет никакого Грозного.
Как нет и тысяч солдат, которых никакими стихами не вернешь к жизни.
Деза полковника
Наступал один майор из нашей действительности на соседнюю реальность, а когда наступил, явился по начальству и попросил военно-политическое убежище. Ему надоела действительная служба. Служба действительная, а зарплата какая-то недействительная. Квартира недействительная. А жена Маруся такая недействительная, что от нее не одним майором нужно бежать, а целым полком, целой дивизией. Был бы он полковником, он бы еще подумал, а майору что терять?
И вот является он по тамошнему начальству. Начальство в шоке. И это называется майор? Действительный майор должен проситься не в убежище, а на передовую. Наверно, думает начальство, он заброшен с каким-нибудь секретным заданием, и начинает выпытывать у него секреты.
Мать твоя девушка! — выразился про себя майор (майоры еще не так выражаются), какой бы им выложить секрет? Но ни одного секрета вспомнить не удается. Одни анекдоты вспоминаются.
И тогда он идет на хитрость. Дескать, задание у него было дослужиться до полковника, с полным допуском к секретной информации, и только после этого выходить на связь.
Переглянулось реальное начальство: ишь, чего придумали! Но нас — переглядываются — на эту удочку не возьмешь. Будем гнать дезу, короче — дезинформацию.
И сразу — бряк! — производят майора в полковники. Зарплату назначают в реальной валюте (она намного выше, чем действительная), квартиру выделяют с окнами на полигон. Радистку, конечно, которую можно использовать и как женщину, но исключительно в нерабочее время.
И гонит полковник дезу в родную действительность. Дескать, здесь такие природные и климатические условия, что и пехота не пройдет, и бронепоезд не промчится, железный танк не проползет, не пролетит стальная птица.
Перепугались в действительности. Нужно, думают, от этой реальности держаться подальше. Но как держаться подальше, когда она впритык чисто географически?
И тут жена Маруся у себя в действительности заходит на радиопункт к знакомому мужчине, слышит, что он принимает, и говорит:
— Это мой майор.
Она его узнала по морзянке, хотя по морзянке они никогда не разговаривали. Чутье женщины обостряется в объятиях постороннего мужчины.
Когда действительное начальство узнало, какую ценную информацию передает майор, оно его тут же произвело в полковники и выслало ему на помощь своих интернационалистов. Десантников, спецназовцев, омоновцев — словом, таких людей. Высадились в реальности действительные войска и сообщают по вертушке: погода отличная, дороги — сплошной бетон, загазованность ниже, чем у нас на курортах. Все это была деза полковника.
Тут, конечно, полковника заочно разжалуют в майоры и приказывают выкопать его из-под земли и доставить по месту несения службы. Его выкапывают, доставляют. И хорошо, что разжаловали в майоры, иначе б его не узнала родная жена. А так Маруся только глянула на погоны и сразу в обморок — шмяк! И это прямо в радиорубке, куда его к ней доставили.
Майор от стыда готов был провалиться сквозь землю, но у конвоя не провалишься. Однако постепенно все пришли в себя. И майор, и жена майора, и конвойные, и посторонний мужчина, который в рубке был вовсе не посторонний, а самый настоящий радист. А особенно пришли в себя интернационалисты, которые, продолжая выполнять интернациональный долг, по месту выполнения стали просить военно-политическое убежище.