Вот и эта моложавая старуха, что оттаскивала тощего немытого пацанёнка с резкими криками на своём гортанном языке, вызвала у Яританны что‑то среднее между жалостью и пренебрежением. Возможно, если бы духовник понимала значение её криков, отношение к тётке стало бы менее ло яльным, только пока в молодой ратишанке пересиливало пренебрежение. Утончённой и изысканной девичьей душе всё здесь было противно. Вызолоченная до грязно — бурого цвета детвора с явными признаками рахита, что норовила вцепиться в подол, канюча монетку, а то и обшаривая карманы. Словно мелкие падальщики, налетали они на человека, вгрызаясь, шалея от собственной безнаказанности, и визгливо вереща, если намеченная жертва резко отшвыривала наглецов, погоняя плетью. Эти зверёныши были точной копией своих родителей. Пронырливые, длинноносые и тонкошеие, цвыги жадно пронизывали взглядом, будто выворачивали карманы или потрошили труп. В их обществе становилось неуютно и постоянно хотелось обернуться, чтобы заметить сверкающий меж лопаток нож.
Кони, тощие и злые, как мелкие демоны. Мужчины в широкополых шляпах с яркими перьями, гогочущие меж собой на старом забытом в приличном обществе наречии. Полуголая пищащая ребятня. Старухи с мутными глазами, мнящие из себя оракулов. Молодки с хохотом тискающие за кибиткой какого‑то почётного отца семейства, спуская вместе со штанами всю мошну и златотканый пояс. Песни. Гогот. Крики. Свист. Танка хотела зажать руками уши и броситься прочь, чтоб в каком‑нибудь укромном уголке, можно даже на кладбище, методично очищать себя от прилипающей скверны.
Девушка брела меж кибиток и развороченных шатров, как сомнамбула, остро жалея, что Араон остался на поляне, не желая лишний раз тревожить никак не заживающие раны. Может, сейчас молодой человек тоже флиртовал бы с молоденькими цвыгами, которым отсутствие гигиены прощалось за смазливую мордочку, а может и поддержал бы её. Как Яританна успела заметить, во многих вопросах их взгляды парадоксально совпадали. Наверняка, он тоже не пришёл бы в восторг от прогулки по их табору и созерцания грязной детворы сосредоточенно оттирающей руки в луже с помоями.
Менее чувствительная, а может просто демократичная, Валент носилась от стайки к стайке грязных людишек, восхищаясь яркими платками, цокая языком на звонкие браслеты, трогая переливчатые ткани, пробуя кожаные сёдла и заливисто щебеча. Её восторженный лепет и треск почти заглушал гомон самого табора, подавляя своей энергией и напором даже самих цвыгов. Когда их таборы проходили рядом с поместьем, отец всегда приказывал гнать их подальше с хозяйской земли. Пару раз весёлый народ раскрывал свои шатры неподалёку, но Стас тогда запирал её в чулане для профилактики, а двоюродные ходили и возвращались весёлыми, счастливыми и слегка пьяными, за что тётка их визгливо отчитывала, ропча на дурное влияние на золотых девочек распущенной проходимки. А после рассказов да различных намёков сходить на цвыгово гулянье девушке хотелось до зуда в пятках. И вот теперь её чаянья осуществились! Сколько было ликования и радости в этих совершенно детских повизгиваниях, игнорирующих тот факт, что самого гуляния в таборе ещё не было. Всё было интересно и захватывающе, начиная с больших медных котлов, полных подозрительной неаппетитной похлёбки, заканчивая связками бус на шеях коней.
— Танка, ты только глянь! — выскочила, как из‑под земли, травница и за руку утащила подругу за кибитку.