По эту же сторону хлипкой дверки хозяйка уют не создавала, видимо, принципиально. Так же принципиально не поддерживались простейшие правила безопасности и здравого смысла. Араон и Алеандр предпочли едкий запах игнорировать из уважения к старости, Танка предпочла проигнорировать старость. Девушке, как более чувствительной и хлипкой, пришлось едва ли не с предсмертными воплями пробиваться к печи, чтобы вынуть задвижку из дымохода и спустить угар. Старушка царственно проводила её взглядом, не удосуживая себя комментариями или благодарностями, проявляя чудеса пофигизма и маразма. Хотя, на взгляд духовника, маразмом попахивало уже то, что их пустили на порог. Она бы двух грязных, лохматых девиц в драной одежде, держащих шатающегося не менее грязного и лохматого мужика самого потрёпанного вида, впустила в дом только под угрозой арбалетного болта в лоб. Практика показывает, что арбалет вообще является наиболее веским аргументом в большинстве случаев.
— Перестань мельтешить! — грозным командирским голосом прикрикнул Араон, не выдержав четвёртого виража вокруг стола.
Яританна застыла на месте, как мышь, застигнутая в кладовке за оприходованием окорока. Девушка закусила нижнюю губу и принялась теребить подол платья, недовольно поглядывая на двери в мир кружев и благопристойных сумасшедших старушенций. Когда от её волнения ткань уже начала трещать, духовник принялась отбивать пальцами на столешнице очередной военный марш.
— Чаронит, — угрожающе заурчал чародей.
Стук прекратился. Девушка рванула к печи помешивать угли и громко брязгать грифононепробиваемой кастрюлей с пятью, свежайшими молодыми репами нового урожая, реквизированными прямо из‑под ног. Есть то, что находилось в хозяйских горшках и отдалённо определялось, как картошка Алеандр настоятельно не советовала под угрозой немедленного промывания желудка.
— Чаронит! — не беспокоясь о комфорте уже точно глуховатой старушки, крикнут Арн, врезав кулаком по столу.
Кастрюля в руках жалобно дзынькнула импровизированной крышкой из хозяйской сковороды, едва не перевернувшись с грязного подпечка. Яританна, посасывая обожжённые пальцы, отошла к двери и в который раз заглянула в беспросветную муть ночи.
— Тан, ну ты, правда, чего? — устало подала голос Валент, заканчивающая обрабатывать отвратительно вывернувшийся из‑за перенапряжения шов младшего Мастера. — Всё же не так страшно? Подумаешь, один упырёк! Вон сколько таких тварей по тому урочищу шаталось, нам же ничего не сделалось. Провоняли, чуток и ничего. Если бабтя круговую оборону две ночи успешно держала, мы что ли не продержимся? У нас вон, Арн. Без резерва, но ходячий! Я знаю, что ты нечисть на дух не переносишь, но ведь, правду, не так всё плохо.
— Не в этом дело, — духовник зябко обхватила себя руками и снова принялась нарезать круги по привычному маршруту. — Тут… тут что‑то неправильно. Не так. У меня нехорошие предчувствия. Будто поблизости какой‑то источник негативных эманаций…
— И я даже этот источник вижу, — скривился Арн. — Чаронит, перестань метаться! Все и так поняли, что ты волнуешься. Если ты определила что‑то конкретное, то так и скажи. Если нет, не запугивай мне Альку, она от этого повязки перетягивает.
Травница от нелюбимого прозвища надулась, но перевязь ослабила и пошла отмывать руки к самолично наполненному рукомойнику. Россыпь полупустых свёртков и склянок так и осталась в хаотичном порядке валяться на столе. Между ними кое‑как установили кастрюлю. Особого энтузиазма сморщенный корнеплод без соли и специй не вызывал, но на голодный желудок был единогласно признан заморским деликатесом, глубину изящного вкуса которого они не могут постичь ввиду своей непросвещённости и гастрономической косности. Духовник так и не смогла стравиться с совершенно не к месту накатывающейся паникой, едва впихнув в себя половину репы, не став даже запивать.