— И самое главное, Важич, — женщина, продолжавшая возмущаться некомпетентностью супруга, в сердцах дёрнула дражайшего за ухо, привлекая к себе внимание. — Где Мой Сын!!!
От неожиданности мужчина подпрыгнул на кровати, едва не расшибив затылок о прикроватный столбик. Внезапное исчезновение тихого, никому особенно не мешавшего урочища приобрело смысл, и ещё один кусок мозаики встал на место, вырисовывая уже размеченное различными донесениями поле. Туманно описываемая в кратких записках так часто исчезающих в последнее время шпионов фигура Медведя вновь проступила на горизонте.
— Вот Тварь!! — в сердцах прошипел Глава Замка Мастеров, сминая в руке сыновью карту.
— Как ты меня назвал? — возмутилась рассерженная женщина.
Артэмий Важич славился своей боевой реакцией, но так и не успел объяснить супруге про тёмную личность в стане оппозиции, что недавно мелькнула своим перстнем на подковёрной арене и успела навести страху в шпионском корпусе, до того, как кружка с любимым напитком была опрокинута ему на голову.
Почему‑то утро перестало казаться таким замечательным.
Понедельник — день тяжёлый, тяжелейшее утро и, наверняка, не самый лёгкий вечер…
Во всяком случае, когда черепная коробка трещит по швам, накаляясь изнутри и пропитывая ноющей болью каждую клеточку кожи, каждую мышцу лица, каждый волос. Когда от чьих‑нибудь шагов неподалёку дрожат руки и боль отдаётся в корни зубов. Когда любой, даже самый приятный и бодрящий запах вызывает спазмы в желудке. Когда каждая кость ноет и тянет бренное тело скрутиться калачиком под одеялом и забыться долгожданным бредом. Когда от бессонницы жжёт опухшие веки, а воспалённые капилляры почти выдавливают глазные яблоки из орбит. Когда даже мысли создают противный резонанс, разбивающий волнами приступы пронизывающих спазмов. Когда нет ничего соблазнительнее глубокого обморока часа на два — три, желательно с последующей госпитализацией и курсом прокапывания витаминов. Да, такой жестокой отдачи от эксперимента он не помнил уже последние лет десять…
По сути, приличных отдач он не получал с четырнадцати лет, когда смеха ради взялся перенастраивать артефакт бесперебойной подпитки энергии для небольшой лаборатории. Тогда, отделавшись обширным ожогом ауры и вывихом челюсти, он научился неплохо блокировать возможные откаты. Как показала практика, не до конца и не всегда. Нынешняя, хоть и не нанесла особого урона чародейскому потенциалу, из колеи выбить удосужилась, заменив каждый вдох тупой болью.
К чести отметить, что болезненное состояние оставалось для посторонних очередной тайной. Глухой чёрный костюм безупречно облегал худощавую фигуру, придавая ей чопорную строгость заграничного гувернёра и отталкивающую мрачность мифического вампира. Длинные волосы обыденно перетягивала чёрная лента, а в ухе мерно раскачивалась аметистовая серьга — переговорник. Лёгкая, скользящая походка оставалась привычно пружинящей и совершенно бесшумной, что непомерно раздражало горемычных, которым не посчастливилось сталкиваться с ним когда‑либо в тёмном коридоре. Лёгкий намёк на улыбку блуждал на бледном лице, но блуждал настолько незаметно, что постоянно казалось, будто похожий на инфернального выходца мужчина поджимает узкие губы, ухмыляется и скалится одновременно. Длинные тонкие пальцы отстукивали на бедре ненавязчивый мотивчик с лёгким звоном, когда перстень задевал вшитую металлическую пластину. Лишь в глубине блёклых опухших, словно с глубокого похмелья, глаз при громких звуках и резких движениях вспыхивали искорки боли. Эти глаза вполне могли послужить рождению свеженькой солёной сплетни, если хоть кто‑нибудь захотел бы связываться с их обладателем.