Причина её ночных безумств, спакойненько лежала на пригорочке, прикрытая по плечам краем безбожно загаженной простыни. Мужчина прилично осунулся, посерел и казался удивительно измождённым, хрипло дышал и был настолько бледен от потери крови, что если бы не лёгкий жар, вполне мог быть принят за свежего мертвеца. Более залежалый мертвец лежал рядышком, вытянувшись и почти окоченев: Яританна тесно прижималась к горячему мужскому телу, любовно обнимая собственноручно расшитую конечность мужчины. Выражение на миловидном слегка обезображенном пятном разлагающейся кожи личике застыло торжественное, словно девушка волокла чародея в храм на венчание или демонстрировала перед публикой со сцены. Не удержавшись, Алеандр хихикнула над этой идиллической картинкой и пригладила волосы. Точнее, попыталась, поскольку стоило пальцам коснуться кособокой конструкции из веток и грязных прядей, как место их укромного лежбища огласил нечеловеческий вопль.
Перепуганная спросонья, духовник сжалась в комок и закрыла голову руками, попеременно мигая светящимися глазами. Девушка сжимала в кулачке камень и спешно пыталась создать какое‑нибудь заклинание. В отличие от компаньонки Чаронит прекрасно помнила случившееся ночью и примерно накручивала себе нервы даже во сне.
Алеандр между тем перестала вопить, перейдя на тихий скулёж и какое‑то уж совершенно несчастное подвывание.
— Та — а-ан, Таночка, — дрожащим голоском заканючила травница, пытаясь выпутать пальцы из намертво сбившихся волос, — спаса — а-ай.
Рассерженная такой побудкой Яританна с воодушевлением схватилась за серп и с гаденькой ухмылочкой во все клыки направилась к пленнице. Парадоксально, но именно сейчас она была как нельзя более расположена предварить в действительность свои вечные угрозы. Возле самой Эл, грязной, ободранной и лохматой, Танка остановилась не в силах сделать решающий замах при взгляде на несчастную мордашку травницы. В глазах жертвы стояли искренние слёзы, а губа начала подрагивать: суровая реальность ударила несчастную травницу по самому дорогому — косе.
Чаронит тяжело вздохнула, опустила грозное орудие взлома и ловко запустила свои пальцы в жуткий ворох:
— Эл, будь умницей повторяй за мной: Я…
— Я… — без особого энтузиазма, но вполне доброжелательно повторила девушка, лишь бы отвлечься от страха, что вместе с венком окажется выдрана половина волос.
— …клянусь…
— …клянусь…
— …перестать…
— … перестать…
— …бухать…
— …бу…Танка!?! — травница вывернулась и с чувством пихнула товарку, повалив на землю. — Я не бухаю!
— Да — а? — ехидненько поинтересовалась блондинка, потирая ушибленный копчик и возвращаясь к предыдущему занятию. — А как же ты, красота моя неописуемая, назовёшь наш вчерашний променад в исподнем и гербарии? Неужели деянием велико мудрым с коварным расчётом похитить с постоялого двора простынь и сельхозинвентарь? Уважаю. Тогда бы уж сразу в маскировке под кикимор шли, чтоб, так сказать, всю кассу приволочь. Нет! Эта была чудная акция по добровольному закланию в честь избавления от заклятья кучки чернокнижников — имбецилов! Конечно, а я‑то, глупая, всё сомневалась, в чём скрывается глубокий ритуальный подтекст именно такой формы одежды! Конечно! Мы заранее отдаём почести Среднице, на случай, если до неё просто не доживём такими темпами…
— Не утрируй! — жалобно вякнула пристыженная девушка и тут же зашипела от боли.
Танка высвободила тонкую и уже безбожно лысую веточку жимолости из каштановой гривы и отбросила в кусты, со всей педантичностью принимаясь за новую прядь.
— Ну что ты! — низкий голос сладко вибрировал, и становилось понятно, как девушке удаётся уболтать даже самого занудного призрака. — Какое утрирование! Я же только строю предположения и пытаюсь постигнуть всю глубину твоей необъятной мудрости. Должно же быть какое‑то сакральное значение у этого эпического похода…