В данный момент, однако, вся беззлобность была предусмотрительно забыта, аки Араон Важич изволил пребывать в крайнем раздражении. Выращенный в своеобразной неге (пороли часто, но не сильно) и заботе о славном великом Эго, он мог ещё в ограниченных количествах выносить шутки над собой, но всему же есть предел! Раздражение, переросшее на фоне не унимающейся тянущей боли в боках и руке в качественную ярость, заклокотало в горле, почти перейдя в рык. Вынужденное бездействие и полная неспособность повлиять на ситуацию терзали его не хуже стаи бешеных упырей. Хотелось немедленно нестись к отцу или лучше нестись к тётке, чтобы собственноручно передушить весь этот балаган. Вот только…
«… — подумал чародей, впрочем, эти мысли превалировали у него уже несколько дней, — … одной рукой‑то не особенно придушишь».
Состояние организма также его предельно раздражало. Регенерация, уже покончившая с внутренними проблемами, от которых, не смотря на все старания травниц (а, может, и благодаря стараниям одной из них) так и не удалось до конца отделаться, только начала браться за активные участки, больше изматывая, чем помогая. Араон уже начал подумывать об отключении её к едрёна фене, но запускать лишние дырки в себе посчитал несколько неразумным. Выработанный ещё с раннего детства инстинкт не доверять лекарям, похожим на лекарей и восхищающимся лекарями не позволял так просто положиться на чудо средство рыжей занозы. Средство нещадно щиплющее, вызывающее тошноту одним своим видом и головную боль запахом. К слову, подействовало оно не плохо. Боль сняло на раз, позволило выспаться в оставшиеся после ночных бдений пару часов и значительно ослабило давление при регенерации. Пожалуй, Араон мог назвать страшную отвратительную киселеобразную бурду весьма удачной, а в комплекте с регенерацией так и вообще гениальной, если бы не одно но: этой бурды у него в свободном доступе не было.
И быть не обещало, потому что младший Мастер — Боя, наплевав на здравый смысл и предосторожность, гордо уходил в восход. «Аки индюк в курятник», как любил выражаться его давний приятель, лучший друг и хозяин той самой комнаты в общежитии по совместительству, Редоф — Морда. Прозвище Морда его великодушный и немного флегматичный друг получил не просто так, а действительно за морду. Будучи выходцем из славных тружеников села, парень внушительным ростом и косой саженью был обязан крепкой наследственности, поэтому часто и безжалостно эксплуатировался как дома, так и в Замке. На первое с занятий сбегал сам, на второе снимали наставники. Когда же, разбирая сарай возле нежитеведческой псарни, Ред умудрился разбить осиное гнездо и качественно ознакомиться со всеми прелестями апитерапии, при его триумфально — опухшем возвращении наставница смогла из себя выдавить только: «Ну и мо — о-орда». Эх, как же сейчас не хватало этой морды поблизости…
Впрочем, он был согласен на любую компанию, но желательно крепких здоровых и взрослых мужчин, и желательно с родного факультета Боя. От воспоминания о теперешней компании начало сводить зубы. Если рыжую он ещё худо — бедно выносил, несмотря на её ужасающее отношение к лекарской братии, то бледная после известии о своём равнодушии встала парню как кость в горле. Странная красавица с вечно отстранённым выражением принцессы крови не пугала его раньше лишь благодаря его твёрдой уверенности в собственной неотразимости и власти над её сердцем. Теперь же любой косой взгляд казался не заигрывающим и томным, а каким‑то пронизывающим и почти разрезающим, будто у таксидермиста на тушку лисы. Смешно сказать, но видя серп в её бледных ручках, первое, что он представил, было связанно со сдиранием кожи.