— Думаешь, он ещё жив? — на этот раз куда серьёзнее и внимательней поинтересовался Воронцов, в чёрных проницательных глазах не было иронии, только странноватый пытливый блеск.
Что‑то в этом блеске не понравилось Артэмию Изотовичу. Ему вообще не нравилось, когда кто‑то из его близких вызывал интерес таких любителей извращённых экспериментов. Исчезновение энергетической метки Арна ещё ничего не доказывало: его сын был не так глуп, чтобы светить своей слишком выделяющейся аурой, когда вокруг подняли головы лисвинские гады. Понять бы ещё, где он и откуда прознал про готовящийся заговор.
Мрачное состояние Артэмия Изотовича многие ошибочно принимали на счёт скандального исчезновения младшего сына на внезапно самоопечатовшемся урочище. Хоть это ещё и не успело стать достоянием общественности, в узких кругах посвящённых слухи ходили самые противоречивые. Поскольку остатки тел нашли всех, даже тех, кого там быть не могло, кроме самого младшего Мастера, ему инкриминировали всё, начиная с инициации того самого побоища, заканчивая саморазрушением в ходе очищения. Только забота Главы о младшем отпрыске проявлялась скорее в приступах ярости, всегда больше выражающем отцовские чувства боевого чародея, завязанные на желании одновременно надрать уши излишне самовольному сыночку и убить всех его обидчиков. Меланхолия на него накатывала с приходом мыслей совершенно другого толка. Особенно, когда на столе появлялись аккуратные скатанные сероватые листочки, что никогда не попадались, да и не должны были попасться на глаза никому, кроме него и людей, их написавших. Листочки эти веяли предательством, переменами и смертью. Холодные и страшные, они медленно вылезали из‑под куска лепнины на потолке и с неприятным хлопком шлёпались на стол. В каждом из них были факты, мелочи и детали, скапливающиеся подобно снежному кому в ужасающее зрелище разложения. Полного разложения всего, что он сызмальства привык считать верным и надёжным, во что привык верить и кому доверять. Великая и нерушимая система сгнила на корню и из монотонной твердыни превратилась в плетень, сквозь который едва просвечивает уродливая медвежья морда.
Наверное, впервые за свои пятьдесят с лишним лет Артэмий Изотович Важич почувствовал ненависть как таковую. Не напускное чувство, взращиваемое ради красного словца или разбавления пресной повседневности, а настоящую, глубокую ненависть, которая поднимается из глубин самого существа, заставляя бурлить кровь и сжиматься кулаки. Настоящая ненависть, гремучей смесью злобы, страха и бессилия клокотала в Главе Замка Мастеров, что при всей своей власти спасти этот гниющий труп державы уже был не в силах. И что он реально мог сделать? Отлавливать по одному? Писать длинные и подробные отчёты князю, что даже не доходят до его стола, аки Калине нет дела до домыслов в сторону собственных выкормышей? Найти и пришибить их Медведя, что всё это затеял? Хорошо бы, да где его найти? Никто из соглядатаев, так и не смог внятно подкопаться к нему. Вроде кто‑то из лисвенского посольства, носит характерный перстень. Здорово разбирается в чародействе, но не отмечен ни в одной из академий; альрийский ратишанский выговор, но нет ни одного почтенного семейства, с ним связанного… Человек ниоткуда. Нет, скорее демон.