— Так, Эл, берём себя в руки, а руки вынимаем из… в общем, не паникуем. Мы ещё повоюем, мы ещё им всем покажем, как, куда, откуда и чем! Чтобы меня, Травителя года, какая‑то зараза схарчила в болоте? Подавится! Я, может, ядовитая в глубине души. Вот только пока она до этой души докопается, могу и загнуться совсем. А это что за клизма на мой геморрой?…
Гадость не отозвалась, а продолжила лежать на пути желтоватым потрескавшимся остовом внушительного размера. Кривые, загнутые к небу пародии на рёбра неведомой твари возвышались над грязной макушкой девицы и вширь почти ровнялись её бедру. По краям неизвестных костей свисали иссушенные ошмётки пергамента в зеленоватых клочках мха, а из мелких трещин выглядывали миленькие колонии плесени. Странные кости неловко выкладывались в мощный каркас, увенчанный лобастым шлемом — черепом совершенно неопределяемого толка. Девушка, даже не стараясь подобрать отвисшую челюсть, благоговейно отступила назад. Её тайная надежда на лёгкие галлюцинации необратимо таяла в клочьях оседающего тумана.
— Мама дорогая, — Эл обхватила себя за плечи и нервно поёжилась, представив усопшего обладателя остова во плоти. — Это же что за хрень?! Такой гадости с эпохи драконов нигде не водится. Я… я… Я что умела? Так на поднебесные чертоги как‑то не особо смахивает. Если это пекло, то чего‑то слишком болотно здесь и народу не особенно. Э — э-э — эй!!! Лю — у-уди!!!
Голос неуверенно дрогнул и предательски заглох до перепуганного шёпота. Солнечные лучи вырывали из туманных клочьев всё новые кости, сплетая их в острова и настоящие горы. Алеандр, считая себя весьма храброй, а главное, оптимистичной личностью, от такой перспективы поспешила впасть в спасительную панику.
— Н — нет. Только не межмирье!!! Только не межмирье!!! Я этого долго не вынесу!!! Я не хочу здесь слоняться!!! Срочно отпойте меня!! Вызовите тенегляда!!! Танка — а-а — а!!!!
Обуреваемая противоречивыми чувствами, травница попятилась прочь от костяных монстров, не сводя испуганных глаз с уродливого черепа, словно он мог ожить и броситься вдогонку. Её богатое воображение уже вырисовало несколько сценариев ужасной смерти, когда нервы, наконец, сдали, и Эл бросилась бежать. Тут же налетев на очередной труп, девушка дико заверещала и отскочила в сторону, воинственно вскидывая кулачки. Не опознаваемый из‑за уродливого тряпья мертвяк с копьём в боку, царственно сидевший на небольшом пригорке, вспыхнул горящими зелёными глазами и взвыл фальцетом на зависть любой баньши.
Женский предсмертный вопль разнёсся по комнате, сотрясая покрытые гобеленами стены и впиваясь в каменную кладку.
Худощавая человеческая фигура под тяжёлым лоскутным одеялом лишь коротко вздохнула и поспешила перевернуться на другой бок, зарывая голову в подушки. Рассветные лучи ещё не проникали сквозь занавеси, чтоб высветить комнату, поскольку покои предусмотрительно располагались с западной стороны, а немного чар берегли от нелепых случайностей, вроде солнечного света, даже в полдень.
Вопль повторился, притом с нотками истерии.
Из‑под одеяла высунулась бледная длинная конечность и безвольно взмахнула в воздухе, ударившись о старомодный борт кровати. Вторая попытка погрузила изящную кисть со старинным перстнем в миску с молоком, хлопьями из глазированной кукурузы и поджаренными клёцоками. Мужчина коротко, но ёмко выругался, помянув добрым словом надоедливую престарелую горничную, не прекращавшую последние восемь месяцев попытки его откормить до состояния здорового, по её представлениям, мужика. Брезгливо приподняв руку, жертва материнского инстинкта взирал сквозь спутанные пряди длинных волос, как тёплое молоко стекает по пальцам на дорогой антикварный столик. Обычно весьма благостный и приподнятый по пробуждению настрой начал стремительно ухудшаться, что не предвещало ничего хорошего на ближайший день для всего штата подчинённых.
Третий крик заставил проходящую мимо дверей служанку схватиться за сердце и нервно осенить себя защитным знаменьем.
Мужчина же только поморщился, констатировав возвращение вчерашней мигрени, да недовольство собственной предусмотрительностью, и неохотно пролевитировал с противоположной стены будильник. Выбор столь отвратительного звука для своего вполне цивилизованного артефакта был продиктован патологической неприязнью чародея к ранним побудкам и оригинальным чувством юмора, заставлявшим окружающих покупать охранные артефакты связками. Мутноватый взгляд опухших после бессонной ночи глаз долго пытался сфокусироваться на предательских отметинах, чтобы продлить смутную надежду на лишние полчасика сна. Восхитительная мягкость подушек манила приклонить гудящую голову, тепло давно лелеемого одеяла обволакивало ноющие мышцы, а благоговейная тишина всегда окружающая его комнату навевала редкостное умиротворение и дрёму. В итоге, как всегда, победила маниакальная ответственность перед собственной меркантильностью и безысходность шестидневной рабочей недели.