Внутри харчевни царил благодатных хаос из выпивки, еды и бессознательных тел честных тружеников села. Под предсмертные всхлипы порванной гармони из распахнутых дверей появлялись дрожащие тени, быстро бегали к отстойнику и чуть ровнее вливались в общий гомон. Большая половина из них, правду, могла добраться до своего места исключительно ползком. Причиной тому было не только количество выпитого, но и неподъёмная туша чародея, перегораживающая проход. В его неровных очертаниях едва угадывался весьма представительный светловолосый мужчина, ещё недавно предлагавший спокойно разойтись спать. К слову, своё предложение он уже после второго кувшина добросовестно выполнил, голосисто захрапев в обнимку с хозяйской псиной самой затрапезной наружности. Уткнувшись лицом в свалявшуюся шерсть, он мычанием вторил солистам, переходя на зычный храм в особо жалостных моментах. Когда же жаждущие свежего воздуха и нужника посетители спотыкались об него, Адрий глухо рычал, лягался или швырял в нарушителя кривыми водяными шарами. Иногда его миссию выполняла полу придушенная в жарких объятиях шавка.
В сравнении с товарищем Ивджен держался не в пример лучше. Молча опрокинув в себя полтора литра палёной водки, он также бесшумно отключился от окружающей Вселенной, уткнувшись совершенно бессмысленным взглядом в чёрно — красный рисунок оскаленной пасти, медленно проступающий на своём запястье. Поскольку пить, петь или по — другому подавать признаки активности хмурый и страшный чародей даже не пытался, кто‑то из предприимчивых мужичков предусмотрительно задвинул его вместе со стулом в дальний угол зала, чтобы ненароком не зашибить. Теперь жаждущие под шумок стащить с полки хозяйскую закусь нарывались на медведеподобное нечто с пугающим взглядом и слегка трезвели. Стоит отметить, что вёл себя Ивджен удивительно тихо и покладисто, чем замечательно заменял временно отсутствующую на боевом посту собаку. Ему даже не приходилось лаять, поскольку эту миссию на себя взял зять хозяина, сидевший под дверью в погреб с совершенно очумелым выражением на лице после срикошетившего заклятья. Их скульптурная композиция удивительно смахивала на известный памятник «Страж границы», Ихвор, проникшись трогательностью образа, даже возложил к их ногам половину печёной курицы.
Впрочем, активность контуженого чародея проявлением патриотических чувств не ограничилась. С поразительной для своего незавидного состояния прытью мужчина сновал по залу, приставая с тостами и разговорами, ко всем посетителям. Его авторству принадлежала идея соревнования на количество частушек, громкость отрыжки, скорость опрокидывания стопок и дальность их последующего изливания у забора. Избитым призраком всплывал он возле любой развесёлой группки, сея соревновательный дух или просто стаскивая закусь. Облапанная и сбитая им с пути истинного подавальщица уже вовсю задирала ноги на столе под один ей слышимый мотив, что было весьма удивительно, учитывая отбитые самим же Ихвором ножки стола. К счастью чародея, никто не догадывался об этом ущербе, как и о выдранной посреди общей лавки узкой доске (то и дело ущемляющей всем седокам радости жизни), и о луковой косе, связывающей ноги благо храпящих под столом мужиков, и о дохлой вороне в бочке с брагой, и о совершенно чудесном окне в потолке. Ихвора же неведенье собутыльников порядком огорчало, вгоняя в глубокую меланхолию. Посему он уже с час печально пялился на зад прыгающей на его столе подавальщицы, обняв полюбившееся чучело белки и потягивая не загаженный дохлятиной сидор сквозь дыру в зубах.
Ничего не подозревающие о его привнесениях гуляки уже по второму кругу наполняли глубокие деревянные кружки. Разошедшийся в конец, Сигурд пил прямиком из чугунка из‑под картошки и толкал пропагандистские речи с удивительным запалом и харизмой. Если бы не совершенно нелепый бабский передник, завязанный на манер генеральского плаща и слегка заплетающийся язык, юноша мог поспорить даже со знаменитым хеманским полководцем, развязавшим своим красноречием Вторую Битву Чародеев и устроившим настоящую кровавую травлю всех не — чародеев на континенте. Во всяком случае, сила мимики, жестикуляция и пиротехнические эффекты ничем не уступали Дольфским. Порождая огненные сполохи, светляки и струйки дыма, Сигурд гордо восседал на большом стуле посреди хозяйской стойки и щедрой рукой раздавал благодать всем желающим. Нежелающим доставались оплеухи, обвинения в отсутствии здорового патриотизма и глубины понимания политической обстановки в мире. При этом лицо молодого чародея преображалось в благородно — страдальческое и выражало отцовское снисхождение к сирым и убогим.