— Об этом мы ничего определенного не знаем.
— У кого в душе есть хоть искорка веры, тот знает, Луи.
Императору едва удается скрыть смущение.
— Если другие выставляют себя на посмешище, дитя мое, то нам с тобой не следует, просто нельзя этого делать…
— За жизнь моего сына я готова выставить себя на посмешище, Луи.
Старик врач заговорщицки подмигивает императору.
— Эта вода совершенно безвредна. И если Ее величеству так сильно хочется, то можно спокойно дать ее принцу.
После этого предложения опытного доктора императору приходится отступить.
— Я бы только хотел, — выдавливает он наконец, — чтобы об этом не трубили на всех углах.
Но тут Евгения вспыхивает.
— Это было бы невеликодушно! И мало похоже на благодарность, Луи. Разве источник поможет, если его полезность заранее отрицают! Наоборот! Я клянусь перед Богом и людьми, что я поверю и в источник, и в Пресвятую Деву из Лурда, если она спасет мое дитя!
Мадам Брюа приносит стакан воды. Император, пожимая плечами, выходит из детской.
Через два дня императрица лично появляется утром в спальне императора, чтобы сообщить, что у Лулу нормальная температура.
— Луи, мальчику наверняка помогла вода из Массабьеля.
— Слишком легковесный вывод, душа моя. Ведь Лулу и раньше частенько болел и всегда с Божьей помощью быстро выздоравливал. Боюсь, ты несправедлива к порошкам, которые дает мальчику доктор.
— А ты — настоящий атеист, Луи.
— Атеизм — самая большая глупость, какую может себе позволить монарх, — улыбается император.
— Ты хуже чем атеист, Луи. Нет в тебе смиренной готовности возблагодарить Господа за ту милость, которую он нам ниспослал. А ведь еще вчера ты весь день дрожал от страха, что у ребенка может оказаться круп или скарлатина…
Ранний визит императрицы повергает в некоторое смущение императора, за пять лет их брака считанные разы принимавшего супругу в своей спальне утром, когда волосы его еще не уложены и усы не подвиты.
— Ты несправедлива ко мне, дорогая, — раздраженно замечает он. — Я знаю, что лишь Господней милости мы обязаны жизнью Лулу. Но это убеждение отнюдь не обязывает меня отказаться от здравого смысла и поверить, что стакан питьевой воды из Пиренеев спас Лулу от скарлатины.
Правильные черты лица Евгении Монтихо затвердевают и заостряются.
— Значит, ты отвергаешь малейшую возможность того, что именно вода из Массабьеля за двадцать четыре часа сняла жар у Лулу.
— Это тоже несправедливо, — страдальчески кривится император, полузакрыв глаза. — Я считаю, что наряду с многими естественными объяснениями вполне возможно и сверхъестественное. Но не вижу причин принимать на веру чудо, покуда природа и медицина дают вполне исчерпывающее объяснение. Предоставим эту веру старым бабам! Наш ребенок выздоровел. Я знаю, что не обошлось без Божьей помощи. Но знаю также, что помогли врач и природа. Может быть, и Лурд тоже, но этого я просто не знаю…
— Зато я знаю, Луи, — с вызовом отвечает императрица, — и никто не запретит мне испытывать чувство благодарности, даже ты!
— Почему бы я стал запрещать тебе это, душа моя? — примирительно замечает император.
— Значит, ты готов, Луи, выполнить мое желание, — быстро вворачивает Евгения. — Ведь я от нас обоих поклялась, что, если лурдская вода поможет, ты отменишь запрет на доступ к Гроту…
Луи Наполеон уже с трудом сдерживается.
— Клятвы дают только от себя лично, сокровище мое, — говорит он, — а не от чьего-то имени. А кроме того, Лурд — это весьма деликатный политический вопрос. В настоящее время у меня есть очень серьезные основания не настраивать против себя либеральные партии.
— Мои основания, основания жены и матери, намного серьезнее, чем любая сиюминутная политика, — возражает Евгения, бледнея, и смесь своенравия, честолюбия и энергии, написанная на ее лице, делает его неприятным для супруга.
— Мое правительство, — хриплым голосом заявляет он, помолчав, — с самого начала заняло в этом деле отрицательную позицию. И не только правительство, душа моя, но также и французский епископат, который даже тебе не придет в голову упрекнуть в атеизме. Мы все зависим от общественного мнения. А общественное мнение в наш век восстает против замшелой мистики отсталых слоев населения. И делает это, борясь за новый дух времени. Этот дух поддерживает меня. Если я встану ему поперек пути, он меня уничтожит. Выслушай меня внимательно: если я прикажу снять заграждение с Грота, я опозорю свое собственное правительство, сиречь себя самого. Ты этого от меня требуешь? Требуешь, чтобы я вопреки элементарному политическому разуму дал пощечину духу времени и без всякой необходимости официально опроверг сам себя?