— Дорогая моя Мария Бернарда, очищение души, к которому мы обязаны стремиться, затрагивает, как вам известно, и наши достоинства, и наши пороки. О каком из ваших пороков мы беседовали в последний раз? Помогите мне вспомнить.
— Мы говорили о том, что я считаю себя особенной, отличной от других…
— И что дает вам право все еще считать себя особенной, отличной от других, дочь моя?
Бернадетта, понурившись, как некогда в школе, отвечает:
— Я все еще считаю себя выше других, потому что мне явилась Дама.
— После решения, принятого епископом Тарбским, вы можете спокойно называть ее не Дамой, а Пресвятой Девой, дорогое мое дитя. И как же вы боретесь со своей гордыней? Осознали ли вы никчемность восторженных оваций, некогда предназначавшихся вам?
Бернадетта поднимает мгновенно сверкнувший взгляд.
— Я никогда не придавала им значения, мать-наставница.
— Это неправильное возражение, Мария Бернарда, — говорит наставница, нарочито мягким тоном подчеркивая бесконечность своего терпения. — Мы ведь уже не раз беседовали о дерзком характере таких возражений. Я была бы рада услышать другой ответ.
Бернадетта вновь опускает голову.
— Я осознала ничтожность оваций, мать-наставница, — говорит она.
— И какую же епитимью наложили вы на себя, дабы сломить собственную гордыню?
Бернадетта, немного подумав, шепчет:
— Вот уже несколько дней я стараюсь держаться подальше от послушницы Натали.
— Гм, гм, это очень похвально, дорогая дочь моя, — кивает мать Тереза. — Вам следует еще больше ограничить общение с послушницей Натали, которую я очень ценю. Я боюсь, вас привлекает в этой послушнице ее мирское очарование, ведь девушка она миловидная и веселого нрава. Это простительно, дорогое мое дитя, и я вас ни в чем не упрекаю. Кроме того, послушница Натали — натура податливая, и это льстит вашему собственному властолюбию и строптивости. Скажите сами, Мария Бернарда, не проявляли ли вы всегда строптивости по отношению к другим людям?
— Конечно, мать-наставница, я проявляла строптивость по отношению к другим людям.
— Тогда, наверное, стоило бы выбрать для общения послушницу с более жестким и волевым характером. Что вы сами об этом думаете, дитя мое? Разве не стоило бы?
— О да, мать-наставница, конечно, стоило бы…
— А теперь поговорим о ваших добродетелях, — меняет тему наставница. — Какую из них вы намерены развивать?
Бернадетта заливается краской смущения, моргает и оживляется.
— Прошу прощения, мать-наставница, но я почти уверена, что у меня есть какие-то способности к рисованию. Недавно я сделала набросок к портрету Натали, и он всем очень понравился…
Мария Тереза Возу всплескивает руками.
— Стоп, дитя мое, мы все еще не понимаем друг друга! Вы находитесь на ложном пути. Ваши способности к рисованию, которые я не собираюсь оспаривать, — это талант, а вовсе не добродетель. Талант — это врожденный задаток, которым мы пользуемся без особого труда. Добродетель не принадлежит к чисто природным задаткам, и развивать ее трудно, очень трудно. Добродетелью я называю, к примеру, силу духа, позволяющую безропотно переносить боль. Другая добродетель — аскетизм. Так что о рисовании мы больше говорить не будем. Или вы не согласны со мной?
— Я согласна, мать-наставница, о рисовании мы больше говорить не будем.
— Наш монашеский орден — не академия искусств, — криво улыбнувшись, заявляет наставница. — Наша задача — ухаживать за больными и обучать детей. А с вами творится все то же самое, дорогая моя Мария Бернарда. Ваша душа так и рвется к чему-то необычному и блистательному… Было бы весьма отрадно, если бы в следующую пятницу вы могли назвать мне истинную добродетель, которую склонны в себе развивать…