— Вы склонны стрелять из пушек по воробьям, господин прокурор, — улыбается директор лицея.
— Нет, все очень ясно и убедительно, — одобряет речь прокурора полицейский комиссар. Однако Эстрада эта точка зрения неприятно задевает.
— Фантазия ребенка — еще не религия, — возражает он. — Религия — не то же самое, что церковь. Церковь — это не то же, что клерикалы. И клерикалы в большинстве своем — не роялисты. Я знаю священников, которые придерживаются даже республиканских взглядов.
Гиацинт де Лафит удовлетворенно потирает руки.
— Довольно, господа, не будем отвлекаться от сути дела. Итак, мы выслушали две криминалистические теории. Наш друг Дюран верит в красавицу циркачку, которая ежедневно появляется перед девочкой в обличье мадонны. Господин прокурор в свою очередь верит, что какой-то священник, предположим наш великан отец Перамаль, инсценирует эти явления в костюме Девы…
— Ваш юмор, месье, не кажется мне слишком забавным, — парирует Дютур с кислой миной. — Я не утверждал, что это явление — замаскированный священник, я лишь говорил, что священник стоит за ним.
— Итак, господа не сходятся во мнении, не так ли? — говорит только что вошедший доктор Дозу, услышавший лишь последние слова. С его редингота, который он в спешке не снимает, летят во все стороны дождевые брызги. Он присаживается к столику, как всегда, лишь на пять минут.
— Только пять минут, господа, у меня всего пять минут, вот несчастье… Если я не ошибаюсь, в этом просвещенном кругу говорят о том же, о чем говорят все на свете…
— Именно так, — кивает ему литератор. — И мы ждем не дождемся, когда наука объяснит эти чудеса.
— Я знаю, месье де Лафит, — отвечает доктор Дозу, — по отношению к науке вы — убежденный атеист. Вы в нее не верите, недавно вы сами мне в этом признались между площадью Маркадаль и Старым мостом. Но в данном случае, возможно, наука будет как раз кстати: понятно, я имею в виду беспристрастную, критическую науку, которая готова признать любой феномен, даже самый невероятный, прежде чем сунуть его под микроскоп… Лично я еще не имел случая наблюдать подлинные галлюцинации. Я намерен послать об этом сообщение Вуазену в Сальпетриер.
— И вы действительно решитесь, милый доктор, стоять у грота вместе с толпой простонародья? — удивленно спрашивает Эстрад.
— Не делайте этого, — предостерегает его Дюран, принесший напитки. — Это недостойно городского врача.
— В конце концов, я не только лекарь, — возражает Дозу. Меланхолическая тень сомнения пробегает по его бледному, все еще моложавому лицу. — У меня есть кое-какие, хоть и скромные, авторские работы, и только этой осенью университет в Монпелье предложил мне должность профессора кафедры неврологии, а это не мелочь в медицинском мире, уверяю вас. Я отклонил предложение, потому что врос корнями в землю Лурда. Но я еще не настолько закоснел, чтобы не испытывать интереса к столь редкому патологическому случаю…
— Так, по-вашему, речь идет о душевной болезни? — напряженно спрашивает Дютур.
— У меня нет права ставить диагноз, — осторожно отвечает врач. — Хотя во всех заведениях для душевнобольных полно параноиков, которых одолевают видения, но, вспоминая эту малышку, которую я лечу от астмы, я не склонен так легко согласиться с подобным приговором…
— Значит, каталепсия, месмеризм, истерия? — упорно допытывается Дютур.