— Так рано и уже на ногах, друг мой? — приветствует Лафит налогового инспектора.
— Ваш вопрос я возвращаю вам, дорогой. Уж вы-то, как я полагал, наверняка должны быть в этот час еще в постели.
— На сей счет многие заблуждаются, а я никогда не ложусь ранее девяти часов.
— Как, вы ложитесь в девять вечера?
— Что вы — упаси Боже! — не ранее девяти утра… Ночь — моя главная покровительница и подруга. Она удваивает мои духовные силы. Ночи я провожу за сочинительством и занятиями наукой. Сегодня, например, я написал несколько совсем недурных александрийских стихов. Но ничто не сравнится со временем между пятью и семью утра после проведенной таким образом бессонной ночи. Только в эти часы ясность восприятия достигает возможного человеческого предела…
— Не могу сказать, что сегодня в эти часы я чувствовал себя так же хорошо, как вы. Дело в том, что я иду от грота…
— Все теперь ходят к гроту, — улыбается Лафит. — Сначала Дозу, теперь вы, следующий будет Кларан, а закончат это паломничество Лакаде и Дюран…
— Я даже не подозревал, что увижу там нечто незабываемое…
— Да, я знаю. Девочка-пастушка из древних времен, которая anno 1858 видит нимфу здешнего источника, проскучавшую в заточении две тысячи лет.
— Возможно, любезный друг, вы не стали бы так шутить, если б сами были свидетелем необыкновенного экстатического состояния этой девочки. Вы — поэт. Ваш долг увидеть все собственными глазами…
— Довольно, Эстрад! — серьезно и горько говорит Лафит, крепко ухватив своего спутника за рукав. — Если не ошибаюсь, кажется, в Евангелии от Иоанна есть такой стих: «Блаженны не видевшие и уверовавшие». Я применяю это к литературе. Те, кому непременно надо увидеть, чтобы изобразить, — жалкие дилетанты. Я с насмешкой отвергаю утверждение, что надо что-то испытать, чтобы понять…
— Но есть опыт, который не заменит никакая фантазия, — настаивает Эстрад.
Лафит останавливается и глубоко вдыхает чистый зимний воздух. Сегодня первое погожее утро после недель февральского ненастья. Сделав небольшую паузу, он говорит резко и категорично:
— Вы все никак не избавитесь от прежних религиозных иллюзий. Вот в чем дело! В наш век боги умирают. Надо много сил, чтобы пережить смерть богов и не впасть в грех идолопоклонства. История учит, что, когда боги умирают, наступают скверные времена. Взгляните на современную церковь, хотя бы на католическую, не говоря уж о прочих. Что она собой представляет? Она отпускает нам христианство по сниженным ценам, идет большая распродажа Бога. Иначе и быть не может, ибо основа всего, мифология, уничтожена. Всемогущий, всезнающий, вездесущий Бог-отец, по воле которого непорочная девственница, свободная от первородного греха, родила сына, родила затем, чтобы он спас несчастный мир, так неудачно сотворенный Отцом, — вы должны признать, что поверить в это так же трудно, как в Минерву, рожденную из головы Юпитера. Человек даже в своей мистике — раб привычки. Древним было так же тяжело расставаться со своей Минервой, как нам с Пресвятой Девой. Чтобы подпереть развалины веры, возводят шаткие леса деизма, но это не поможет, ибо все стоит на очень непрочном фундаменте. На этих лесах вы все и раскачиваетесь. Не считайте меня, пожалуйста, простаком эпохи Просвещения. Я точно знаю, что мистицизм есть одно из прекраснейших человеческих свойств и что он никогда не исчезнет полностью ни в каком столетии. Но если вы со своих лесов вдруг увидите что-то мистическое, у вас тут же закружится голова, ибо вы недостаточно сильны, чтобы смотреть в бездонную пустоту, не шатаясь и не теряя частицы своего разума…
— Это правда, Лафит, сегодня перед Массабьелем у меня закружилась голова. Я не знаю, почему это произошло. Не знаю даже, имеет ли то, что я там видел, какое-либо отношение к религии. Во всяком случае, Бернадетта вернула меня в мир чувств, которые я — слава Господу! — еще не совсем утратил…
Они молча доходят до Старого моста. Волны Гава яростно бросаются на мостовые опоры. Не в силах замаскировать свои чувства и скрыть теплоту, Эстрад спрашивает:
— Скажите, Лафит, у вас есть надежда когда-нибудь вернуться домой?
— Куда? — вопрошает Лафит, взмахнув на прощанье шляпой. — Желаю вам доброго утра, милый Эстрад, а я отправлюсь спать. Ибо мой единственный дом — сон и безнадежная пустота…
Глава восемнадцатая
ДЕКАН ПЕРАМАЛЬ ТРЕБУЕТ ЧУДЕСНОГО ПРОБУЖДЕНИЯ РОЗЫ