– Хочешь заполучить Милли? В какой-то момент тебе придется снять свой плащ и сдаться, малыш, – голос и взгляд Моисея смягчились. – Подчиниться.
– Кто сказал, что я ее хочу? – возразил я.
– Да ладно тебе, чувак! Ты говоришь с наблюдателем. Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Не пытайся втереть мне эту чушь.
– Значит, у меня лучший друг, который видит все, и подруга… – я не мог сказать «девушка», – …подруга, которая не видит ничего.
– Она видит достаточно. Это ты слеп. Слеп потому, что напуган, а напуган потому, что знаешь, что уже слишком поздно. И тебе стоит бояться, приятель. Любить ее будет нелегко. Они с Генри идут в комплекте со сложностями. Но черт возьми, Таг, ты никогда не интересовался теми, кого легко любить. Я настолько непривлекательный, насколько вообще возможно, а ты буквально накинулся на меня! Я не мог от тебя избавиться. Тебе нравится, когда жизнь бросает тебе вызов. Черт, да ты живешь ради этого!
– Я еще не пришел к этому осознанию, Моисей, – твердо ответил я. – Не дави на меня.
– Сказал мужчина, который советовал мне быть жестким и напористым с Джорджией.
– И я оказался прав, не так ли? – самодовольно посмеялся я.
– Да, как и я сейчас. Ты не готов? Что ж, справедливо. Но не обижай ее.
– С чего бы мне ее обижать, Мо?! – Порой он бесил меня до скрежета зубов.
– Потому что ты бываешь идиотом. – Он улыбнулся мне над крошечной головой своей дочери, а я задумался, как и куда его ударить, чтобы она не выпала у него из рук. – Ее мать мертва.
Утверждение, не вопрос. Моисей не спрашивал – ему это не нужно. Его ухмылка исчезла, а взгляд стал отчужденным, как всегда, когда ему приходило видение.
– Да, – кивнул я. – Уже давно. Рак легких. Их отец ушел спустя год после того, как Милли потеряла зрение. Милли думает, это потому, что он не мог справиться, что у него сын, страдающий аутизмом, и слепая дочь. Не знаю, правда ли это, но они никак не поддерживают с ним связь, помимо денег. Радует хотя бы то, что он платит алименты.
– Ее мать волнуется о детях. Она постоянно показывает мне Амелию, прогуливающуюся с тростью, и детскую книгу. Что-то о великанах.
– Они хорошо справляются. Приглядывают друг за другом, – возразил я.
– Гм-м, – промычал Моисей, и в моем животе появилось неприятное, маслянистое чувство.
– Она же не ждет одного из них, правда, Моисей?
Он говорил, что призраки часто вились вокруг родственников, когда те должны были умереть. Словно хотели поприветствовать их или забрать домой.
– Нет, не похоже на то.
Моисей больше ничего не сказал, и я позволил ему сменить тему. Я привык к его причудам, дару и нежеланию изъясняться.
(Конец кассеты)
– Ты видел мою маму, Моисей? – спросила Милли.
Я кивнул, но затем опомнился и ответил вслух:
– Да.
– Как она выглядела?
Я услышал в ее голосе нотки тоски и сомнений.
– Как ты. Темные волосы, голубые глаза, неплохое телосложение. Я понял, кто она, как только увидел ее. Но вы с Генри стояли прямо передо мной. Не трудно было сложить два и два.
Милли быстро помотала головой, словно хотела прочистить мысли, пересмотреть все, что она знала о жизни. Так всегда. Людям нужно время, чтобы осмыслить невероятное.
– Книга… книга о великанах. Что это? – спросил я, давая ей что-то, на чем можно сосредоточиться, пока ее голова и сердце пытаются найти компромисс.
– Не знаю… – запнулась она и подняла дрожащие руки к лицу.
– Великаны, играющие в прятки? – подсказал я. Мой разум заполнил образ огромных ног, торчащих из-под кровати.
– Где прячутся великаны, когда играют в прятки? Не знаю я такого места, которое скрыло бы их пятки, – прошептала Милли.
– Да, это оно, – подтвердил я.
– Они не могут заползти под кровать или закрыться в шкафу. Не могут залезть в карман или нырнуть за листву.
На сей раз строки процитировала Джорджия, и я удивленно перевел взгляд на жену.
– Книга называется «Когда прячутся великаны». Я читала ее Эли – он обожал ее. Мы читали ее почти так же часто, как и «Калико чудо-лошадь».
Мое сердце заныло, как всегда, когда я думал о сыне. Но затем меня охватило спокойствие от знания, что любовь не умирает.
– Я совсем забыла об этой книге! Генри любил ее – мы с мамой читали ее ему снова и снова. Я даже запомнила стихи, и когда мое зрение начало портиться, а затем и вовсе пропало, Генри переворачивал страницы, а я делала вид, что читаю.