– Ты сам это придумал, Генри? – ухмыльнулся я.
Тот недоуменно на меня посмотрел, словно придумывать спортивные факты, чтобы подкрепить свой аргумент, было попросту невозможно. Может, в его случае так и есть. Может, в мире Генри, с четкими границами и неоспоримыми фактами, лгать было неприемлемо.
– Ты уже часть «Команды Тага», Генри, – ласково произнес я. – У тебя есть футболка в доказательство. Я подарю их тебе сколько захочешь, всех цветов радуги, и тебе всегда рады в зале.
Генри наклонил голову вбок, обдумывая мое предложение, но на его лице ясно читалось разочарование. Милли развернулась и, нащупав дверь, быстро вышла из дома.
– Милли! – крикнул я, но она не остановилась, и я услышал, как ее трость стучит по тротуару перед домом.
– Эх, Генри, ну что ты натворил.
Я неожиданно для себя рассмеялся. Также неожиданным было отсутствие у меня реакции на слово на «ж». Когда девушки начинали намекать на серьезные отношения, это была наша последняя встреча. Всегда. Я хорошо умел играть в салочки. Меня еще никто не поймал.
Наверное, я всегда планировал жениться. Лет так в восемьдесят. Но предложение Генри ничуть меня не насторожило. Более того, от мысли о свадьбе с Милли мой пульс забился быстрее. Ладони закололо. Сердце раздулось так сильно, что зацепило меня за ребра. Ну или же это действие ибупрофена закончилось.
– Из-за того, что «Питтсбург Стилерз» и «Филадельфия Иглз» потеряли многих игроков во время Второй мировой войны, на сезон 1943 года они объединились в команду «Стиглз», – заявил Генри.
– Что? «Стиглз»? – я смотрел на Генри, но мысленно уже догонял Милли.
Мальчик кивнул с серьезным лицом:
– Мы тоже могли бы слиться. Стать Таггерсонами.
– Очень любопытная идея, Генри, – я кивнул и закусил губу, чтобы не рассмеяться. – Но сперва мне нужно убедить Милли. Не уверен, что она готова стать Таггерсон.
– Андерт? – предложил Генри, морща нос, а затем покачал головой, словно ему не понравилось, как это звучит.
– Дай мне минутку, чтобы я мог узнать мнение Милли, ладно?
Генри торжественно показал мне большие пальцы и сел на нижнюю ступеньку, ожидая вердикта.
Я выбежал за дверь и пошел по улице, глядя по сторонам и надеясь, что Милли не ушла слишком далеко. Пройдя полквартала, я наконец-то заметил ее.
– Милли!
Похоже, она направлялась к церкви, и я побежал следом, выкрикивая ее имя и чувствуя каждый удар, который по мне нанесли этим вечером.
– Милли! Солнце, постой! Ты меня убиваешь.
Она остановилась, но не обернулась. Милли была вся напряжена и держала свою трость в вертикальном положении, как при нашей первой встрече у бара, – словно молчаливая пастушка.
– Милли.
Я перешел на шаг и накрыл ее ладони своими поверх трости. Мы выглядели как люди в метро, держащиеся за один поручень. Затем я осторожно забрал у нее трость, чтобы она держалась за меня.
– Почему ты сбежала?
– Вопрос в том, почему ты не сбежал? – спросила Милли, закусывая губу.
– Милли, ты хочешь стать Таггерсон? – прошептал я, освобождая ее губу собственными зубами и целуя ее.
– Кем? – выдохнула она.
– Или, быть может, Андерт? – я снова прикоснулся к ее губам, и те слегка приоткрылись, ожидая напора с моей стороны. – Генри думает, что нам стоит соединить наши фамилии.
Милли застонала, и я буквально почувствовал, как смущение исходит от нее волнами.
– Генри нужно перестать предлагать взрослым мужчинам жениться на нем, – пожаловалась она.
– Да… он немного маловат для подобных отношений.
Я снова поцеловал ее верхнюю губу, затем нижнюю, тем самым пытаясь успокоить, убедить, что все нормально, и с пару долгих минут мы просто молчали.
– Давид? – прошептала Милли, когда я наконец позволил ей сделать вдох.
– Да?
Я снова прильнул к ней – ничего не мог с собой поделать. На вкус она была как ледяная вода и теплые пожелания, и я одновременно тонул в них и грелся. Я совершенно забыл о своем бое и боли в ушибленных ребрах или опухшей скуле.
– Я люблю тебя, – тихо призналась Милли.
Я почувствовал ее слова на своих губах, их очертание в своей голове, и мы оба полностью замерли, позволяя им покружиться вокруг нас. Воздух внезапно ожил, расцвел, взорвался буйством красок и звуков. Мир стал волшебным, а я в нем – королем.
– Я тоже тебя люблю, – ответил я, не мешкая. Слова сорвались с моих уст с легкостью, которая свойственна абсолютной правде.
Черт побери.