Давид Моисея был маленьким и юным. Совсем еще мальчишкой, лет десяти-одиннадцати, моложе, чем я представлял. Но в его детском лице я увидел свое собственное. Лохматые волосы, зеленые глаза, решительная поза. В свои одиннадцать я выглядел иначе – круглее, мягче, крупноватым для своего возраста. Это физическое отличие от сверстников и сделало меня мишенью для насмешек.
Голиаф был огромным и нависал над мальчиком, словно они были существами с разных планет. Его бицепсы и бедра бугрились от мышц, голени выглядели неестественно большими, ширина плеч совпадала с ростом мальчика, кулаки, сжатые по бокам, были размером с его голову. Голиаф откинул назад голову и открыл рот в крике, словно ревел, как чудовище, на которое и был похож. Юный Давид храбро смотрел на него серьезными глазами, держа в руках пращу. Я наклонился ближе, чтобы рассмотреть детали, и отметил, что на лице мальчика нет страха. Затем, снова взглянув на Голиафа, я начал их сравнивать, и внезапно и у меня перехватило дыхание. Мое лицо отражалось не только в Давиде, но и в Голиафе.
Я – Давид. Я – Голиаф. У них обоих мое лицо. Я и мальчик, и великан. Я отступил от картины, которая внезапно начала меня пугать.
– Джорджия? Мне кажется или Моисей пририсовал мое лицо и Давиду, и Голиафу?
– Черт бы меня побрал!
Она удивилась, значит, тоже это заметила. Мне не привиделось.
– Как думаешь, что это значит?
– Черт его знает, Таг. Я не понимаю и половины того, что рисует Моисей. Да он сам не понимает. Он рисует интуитивно, ты сам знаешь.
– Но его картины всегда что-то значат.
И он видел Молли. Она вдохновила его на рисунок.
– Может, это значит, что ты – свой худший враг, – радостно произнесла Джорджия и подмигнула мне. Я сглотнул и снова воззрился на картину.
– Так кто ты? Давид или Голиаф?
– Ни тот, ни другой, – тихо ответил я, и меня резко и неожиданно охватило воспоминание.
– Дерись! Дерись! Дерись! Дерись! – звучал хор в моей голове.
И даже несмотря на то, что голоса были детскими, это никак не заглушало рев или пугающие подстрекания. Это не ослабляло мое желание замахнуться кулаком и поддаться любопытству, чтобы узнать, какие это вызовет ощущения. Я никогда еще не хотел ударить кого-то так сильно.
– Дерись! Дерись! Дерись! Дерись!
– Он трус! Малявка! Не так ли, малыш Кэмми?
Кэмерон Келлер свернулся калачиком, поджав колени к груди. Мы с ним были друзьями. Он был маленьким и хилым, в то время как я – высоким и коренастым. Кэмерон был тихоней, а я – школьным клоуном. Но мы оба считались отбросами, околачивающимися на дальнем краю общества, позади «нормальных» и «приемлемых». Благодаря своему росту мне легко удалось протолкнуться через толпу в круг. Дети расходились скорее от удивления, нежели из-за чего-то еще. Прежде я никогда не проявлял агрессии.
Лайл Колсон склонился над дрожащим Кэмероном, с его губ свисала длинная, густая слюна, которая упала на волосы мальчика.
Взревев, я толкнул Лайла на землю и вжал его злорадное лицо в грязь.
Кто-то толкнул меня сзади на бок, и Колсон встал, размахивая кулаками и выкрикивая ругательства. Еще кто-то схватил меня за руки, чтобы я не мог ударить его в ответ. В моих ушах звучал рев. Может, это мое сердце работало изо всех сил, может, адреналин приглушал все чувства – что бы это ни было, мне понравилось. От этого рева в моем животе отразилось яростное эхо. Это был звук, с которым я наконец-то дал отпор. Кто-то сильно ударил или пнул меня в спину. Я развернулся и свирепо замахал руками, нанося пару ударов и принимая еще больше. Внезапно все дети разбежались, словно антилопы в африканской саванне, – в воскресенье мы с Молли смотрели программу на канале National Geographic. На сей раз я был львом, хищником. Но Кэмерон не сбежал. Он остался и, как обычно, забился с видом раненого теленка.
– Кэмерон? – я присел рядом с другом. – Ты цел?
Тот выглянул из-под руки, которой прикрывал голову.
– Таг? Они ушли?
– Да, приятель. Они убежали.
Моя грудь раздулась от гордости. Я удивленно взглянул на свои руки, которыми размахивал минуту назад. Костяшки пальцев кровоточили от ссадин, но эта боль была сладкой.
– Это ты их прогнал, Таг?
Кэмерон был удивлен не меньше меня. Я никогда не давал сдачи. Я же просто толстый мальчуган, который всегда всех смешит. Такие не дерутся.
– Да, Кэм. Я выбил из них все дерьмо.
Моя первая драка. Наверное, со стороны мы больше походили на клубок извивающихся толстых щенков, но я впервые вышел победителем. Тогда я был Давидом. Но, наверное, и Голиафом тоже. Мальчиком, который отстаивал свою честь, и великаном, перед которым все разбегались в страхе. А теперь? Теперь я не знал, существовал ли еще тот Давид, существовал ли когда-либо Голиаф. Рисунок меня обеспокоил. Как, очевидно, и Моисея, иначе он бы не звонил.