Но я не собираюсь проводить то время, что мне осталось, на койке в больнице.
Со мной либо все, либо ничего, среднего не дано. Такой я человек. Все или ничего, живой или мертвый. Не умирающий. Не больной. Живой или мертвый, все или ничего.
Приняв решение, я позвонил доктору. Мне даже показалось, что он испытал облегчение, когда я сказал, что готов перейти к следующим действиям, и это меня напугало. Доктор отменил все запланированные встречи, и, вот так просто, на следующий день мне была назначена краниотомия.
Я снова выехал на шоссе, оставляя тень своей сестры в зеркале заднего вида, и поехал домой, к Милли, отчаянно захотев ее увидеть.
Глава 18
Открыв дверь, Милли поприветствовала меня улыбкой, мое имя уже было готово сорваться с ее языка, но я не хотел, чтобы она выпускала его в мир. Я хотел, чтобы она сохранила его, вкусила и никогда не отпускала. Если мое имя останется в ней, я не улечу, как слово, которое обратно уже не возьмешь. Поэтому я прижался к ее губам и покружил на руках, как в фильмах, и мое имя обратилось восклицанием, которое услышал только я.
Я чувствовал себя слегка безумным, пока лихорадочно целовал ее и нес на второй этаж. У меня не дрожали ноги, в голове прояснилось, словно мое тело тоже решило взбунтоваться против болезни. Мне хотелось взреветь и ударить себя в грудь. Хотелось потрясти кулаками, глядя на небо. Но больше всего я хотел Милли. С ней я не мог тратить ни единой секунды.
Мы пришли в ее спальню, и я положил Милли на белое и гладкое, как ее кожа в лунном свете, одеяло, падая рядом. Я был беспокойным и хотел ощутить безопасность, которую внушали ее прикосновения, хотел получить прощение, которое давала ее плоть. Хотел закрепиться в ее памяти и оставить свой след. Я нуждался в этом. Нуждался в ней. И Милли отвечала мне с той же страстью, будто все понимала. Это не так. Она не могла понять. Но Милли все равно не просила меня притормозить или дать ей какие-то гарантии.
Я запустил пальцы в ее волосы, обвел глаза, провел по губам, останавливаясь между ключиц. Мне хотелось коснуться каждой ее части. Но даже когда я затерялся в ее шелковой коже и плавных движениях тела, внутри меня все равно просыпался и бурлил ужас. Этого недостаточно. Этого недостаточно, и я понимал это даже тогда, когда закрыл глаза и попытался поверить в обратное. У меня перехватило дыхание, сердце бешено заколотилось в груди, и на секунду я подумал, что нужно все ей рассказать.
Должно быть, Милли ошибочно приняла мой страх за неуверенность, что я затаил дыхание по какой-то иной причине, потому что она взяла мое лицо в ладони и прижалась к нему лбом. А затем прошептала мое имя:
– Давид, Давид, Давид.
Из ее уст оно звучало как песня. Милли ласково поцеловала меня в губы.
– Давид, Давид, Давид.
Она повторяла мое имя, будто не могла поверить, что оно настоящее, будто оно пришлось ей по вкусу.
– Обожаю, когда ты зовешь меня Давид, – сказал я и сразу же вспомнил свою глупую песенку, строчку без рифмы.
– Обожаю, что ты мой, – выдохнула Милли, и страх временно меня покинул.
Он вышел на цыпочках, и на смену ему пришла любовь – любовь и время, которое нельзя украсть. Милли говорила, что ей нужно чувствовать, чтобы видеть, и меня она увидела целиком. Ее пальцы обводили контуры моей спины, словно она читала карту, следуя по реке к морю через огромную территорию с холмами и долинами. Милли была пытливой и обстоятельной, ее губы и щеки прижимались ко мне следом за пальцами, пробуя на вкус текстуры, которые требовали больше внимания. Когда Милли занималась любовью, то действительно занималась любовью. Создавала ее, манила, уговаривала появиться на свет. Я всегда ненавидел это выражение, отдавая предпочтение более незамысловатому определению, – наверное, потому, что оно казалось более честным. Но в случае Милли другие определения были неуместными. И она не только занималась любовью, но и заставляла меня это делать. Заставляла меня слушать. Чувствовать. Уделять внимание. Я не спешил и не давил на нее. Я просто закрыл глаза и любил так же, как она: кончиками пальцев и ладонями. В этот момент я увидел ее так четко, что у меня заслезились глаза за прикрытыми веками.
Милли вела себя на удивление уверенно – подобная уверенность рождается от знания, что тебя любят, и я наслаждался этим. Она не надевала сексуальное белье и не пыталась занять позу, в которой ее тело выглядело бы выгоднее всего. Она влюбленная женщина, которая полностью погрузилась в свои впечатления. Милли не спрашивала, что мне нравится или чего я хочу. Не мешкала и не сдерживалась. Не просила ласковых слов или заверений о будущем.