Я наблюдал, как Джорджия перепрыгивает через забор и идет к нам, радуясь, что у меня тоже есть ее моральная поддержка.
– В Амелии есть «я», – просто сказал Генри, словно это сводило на нет весь спор о «я» в команде.
Я громко хохотнул от облегчения, и Генри поднял голову, глядя на меня с любопытством.
– Приятель, ты так хорошо справлялся! Я думал, что ты хочешь меня вдохновить, – фыркнул я, по-прежнему хохоча. Это было приятно.
– В Генри нет «я», – тоскливо произнес он.
– И в Моисее, – добавил я, никак не переставая смеяться. – Мы с тобой самоотверженные.
– В Джорджии есть «я», – продолжил Генри, когда она присоединилась к нам на веранде.
– Ага, мне ли не знать. Только о себе и думает! – пошутил я, потянув Джорджию за руку, чтобы она подошла ближе. Она обняла меня за шею и ласково поцеловала в губы.
– Где Милли? – спросила она, игнорируя мой подкол.
– С Тагом, – ответил Генри. – И мы даем им побыть вдвоем.
Джорджия перевела на меня взгляд и вскинула брови.
– Да? – спросила она с надеждой.
– Ага. И Милли с ним не нежничала, – тихо добавил я. Но Генри все равно услышал.
– Пугливых бойцов не бывает, – повторил он, как попугай. – Так говорит Таг. И еще он говорит, что Амелия борется каждый чертов день.
– И хвала Господу за это! – сказала Джорджия, напомнив мне мою прабабушку Кэтлин. Они обе были девушками из леванской глубинки, которые много лет жили по соседству. Так что, наверное, это не удивительно.
– Аминь, – согласился я.
– Мухаммед Амели, – пошутила Джорджия. – Порхает как бабочка…
– Жалит как пчела, – закончили мы с Генри.
– Пойду загляну к Кэтлин, – сказала Джорджия, уходя от нас.
Я знал, что она будет подслушивать в гостиной, но не стал выводить ее на чистую воду, надеясь, что она потом доложит о ситуации. Генри тоже встал и пошел к загону, чтобы пообщаться с Сакеттом, который побежал навстречу, чтобы поприветствовать его.
Боковым зрением я увидел какое-то пульсирующее мерцание, как над черной поверхностью в жаркий день. Моя шея нагрелась, но, вместо того чтобы воспротивиться, я поднял стены, из любопытства отвечая на зов. На этот раз это была не Молли.
Я узнал ее, хоть и видел до этого всего раз. Она показала мне кружево. Просто развевающееся кружево. А затем исчезла. Но я все понял, и впервые с того дня, как Таг пропал, тиски на моем сердце немного ослабли.
Я поменял комнату, отсиживаясь в разных частях дома моего лучшего друга. Но на этот раз я не прятался. Я восстанавливался. Надеялся. Может, в этом все дело. Я просто позволил себе надеяться.
Никто не стучался. Никто не приносил еду и не просовывал записки под дверью. Даже Генри. Мы с Милли знали, что о нем позаботятся, поэтому с чистой совестью заперлись вдвоем в комнате.
Снаружи стемнело, и на небе показались звезды. Милли их не видела, но я рассказал ей, что они ярко светят за большим эркерным окном гостевой комнаты. Рассказал ей, как в детстве спал под этими звездами на батуте на заднем дворике нашего дома в Далласе. Рассказал ей, как спустя десять лет мы с Моисеем лежали под ними в лодке, плывущей по реке Нил в Африке. Я взглянул на это безграничное небо, и меня вновь охватило это знакомое чувство. То же чувство, что и в детве. Я не казался себе незначительным под этими звездами. Я чувствовал себя гигантом, будто небеса вращались вокруг меня. Я был больше, чем звезды. Больше и ярче, и весь мир принадлежал мне. Я был таким огромным, что мог полностью затмить звезду большим пальцем, закрыть часть неба одной ладонью. Какая сила. Какое величие. Тогда я был не Давидом, а Голиафом.
И пока я лежал с Милли, глядя на мигающие звезды над крошечным городком, который никогда не был мне домом, меня вновь охватило это чувство. Я не незначительный. Я не несущественный. Мне хотелось исчезнуть, но лишь для того, чтобы рак исчез вместе со мной. Но звезды нашептывали, что это невозможно. Люди не могут исчезнуть. Мы меняемся. Уходим. Движемся дальше. Но никогда не исчезаем. Даже когда думаем, что хотим этого.
Милли не смеялась. Не дразнила меня из-за замашек Бога. Она просто слушала, пока я водил пальцами по гладкой коже ее спины, обводил изгиб талии, линию ноги, закинутой на меня. А затем я положил руку на ее поясницу и прижал к себе, и Милли ахнула, произнося мое имя. И я снова почувствовал себя Богом.
Не знаю, который был час, когда мы наконец решили поговорить. Мы долго спали и проснулись с урчащими животами и сухостью во рту. Но мы все равно не вышли из комнаты, а просто пошли в ванную и попили воду из-под крана, чтобы утолить жажду. Затем Милли прижалась ко мне своими влажными и холодными губами, капли с ее подбородка стекли мне на грудь, и все началось сначала. Где-то перед рассветом я попытался встать, выбираясь из объятий моей спящей красавицы, но она проснулась и, запаниковав, резко села и протянула ко мне руки.