Я запомнила один особый психологический прорыв, случившийся во время такого сеанса. Я пристально смотрела на картину в кабинете Гвен — натюрморт с изображением бутылки, стоявшей рядом с вазой с восковыми фруктами. В какое-то мгновение у меня вырвалась фраза, которая не дает мне покоя по сей день: «Мама ведь даже не понимает, что делает мне больно, да?»
Гвен ответила: «Нет, не понимает. Какие чувства у тебя это вызывает?»
С этого времени я осознала, что так же как бабушка, я влияю на поведение моей матери. Я никогда не говорила ей о том, что страдаю из-за ее пьянства. Я только молча злилась.
И я решила, что время сказать матери о моих чувствах.
Плохой шаг. Воспоминания о нем до сих пор преследовали меня. В своем роде это тоже было нечто вроде прорыва.
Некая маленькая частичка меня надеялась на то, что как только мама узнает, как мне больно, она сразу перестанет пить. Я верила, что я для нее важнее бутылки и что она выберет меня. Но этого не произошло. Я добилась только того, что напряженность между нами стала еще сильнее, потому что до этого момента мы обе обманывались насчет друг друга. Мать, судя по всему, считала, что я не имею ничего против ее пьянства. Как только она узнала, что это не так, мое осуждение начало ее смущать, и она стала пить тайком. В итоге мы отдалились друг от друга еще сильней, и эту отдаленность нам еще предстояло преодолеть.
Вот с такими веселыми мыслями я шла вместе с Гвен к ее кабинету. Войдя, я поразилась изменениям. Колористика осталась такой же, как при докторе Скотте, — светло-коричневый, похожий на цвет песка, и приглушенные оттенки зеленого и синего. Но Гвен передвинула письменный стол ближе к входной двери, а другую мебель переставила так, что обстановка стала более… расслабляющей. И картины на стенах теперь висели другие. Столь же дорогие и изысканные — но другие.
Гвен обошла вокруг письменного стола и села в офисное кресло, некогда принадлежавшее доктору Скотту. Джефф был крупным мужчиной, поэтому Гвен в его кресле показалась мне маленькой и хрупкой, как ребенок, решивший поиграть во взрослого и забравшийся в отцовский кабинет.
— Спасибо тебе, что приехала. И еще раз прости за то, как тебя встретили.
Я откинулась на спинку гостевого кресла, кивнула и пожала плечами.
— Не надо извиняться. Слыхала я слова и похуже и, наверное, еще не раз услышу. Уж лучше я узнаю, кто из моих друзей в беде. Вы знаете, я словом «друг» не бросаюсь, и вы, видимо, тоже.
— Да, ты права. С тобой я очень старательно выбираю слова. Я сказала, что речь идет о твоем друге. Так оно и есть. — Гвен склонилась к столу и с самым серьезным видом сложила руки. — Пару дней назад мне позвонил коллега по работе и выразил тревогу за одну из своих пациенток. Этот доктор знает, что я когда-то лечила тебя, и ему нужно лучше разобраться кое в чем, что он считает угрозой успеху терапии.
Курс психотерапии в данный момент проходили две мои подруги — Дона и Эмма. «Угроза успеху терапии» — это не шутки.
— О ком речь?
Гвен едва заметно поморщилась. Явно не хотела говорить.
— Как же я смогу помочь, если не узнаю, кого вы имеете в виду, Гвен?
Гвен зажмурилась и кивнула.
— Ты права, конечно. Речь идет о Доне. Судя по словам ее лечащего врача, дела у нее идут неплохо. Она может самостоятельно водить машину и от здания до машины добирается одна, без сопровождения.
Эти новости меня очень порадовали. Лилит напала на Дону, когда та шла к машине, поэтому именно в это время у нее могли возникать панические атаки.
— Отлично! Я так рада за нее. Но в чем же тогда проблема?
— К несчастью, она была дома одна, когда ты убивала Лилит. Дона в то время была связана с ней и ощутила ее гибель.
О черт…
— Я знаю, что она страдала. Хотите сказать, что она стала прислужницейЛилит?
Гвен зажмурилась и кивнула. Отношения повелителя и слуги у вампиров необычайно сильны. Если просто убить повелителя, не совершив обряда очищения над слугой, последний будет долго страдать. Я просто представить себе не могла, каково было Доне переживать это, не имея поблизости священника и вообще никого, кто бы мог ее утешить.
«Какая же я идиотка!» — подумала я. Нечего теперь было удивляться тому, что Дона пыталась покончить с собой. А мне и в голову не приходило спросить, была ли она укушена. Правда, и я о том, что Лилит на нее напала, узнала поздно, но все равно — могла бы спросить.