В конце концов Блэз прошел к ребенку вместе с графиней и Розалой. Когда они вошли, новорожденный не спал и сосал грудь кормилицы. Блэз долго смотрел на него, потом повернулся к Розале. Он ничего не сказал и не нашел ответов на невысказанные вопросы на ее лице. Собственно говоря, он их и не ожидал найти.
Возвращаясь обратно по коридору в одиночестве некоторое время спустя, Блэз увидел Имеру, поджидающую его в темном месте у лестницы. Он этого почти ждал. Она махнула рукой. Посмотрев за ее спину, он увидел, что дверь покоев Люсианны приоткрыта. Огонь факелов в коридоре мерцал и колебался.
Еще раз Блэза окатила волна желания обладать Люсианной, подобно жестокой волне черного, залитого звездным светом моря, набегающей на каменистый берег. И он понял, стоя там, в темноте, что он вряд ли когда-нибудь полностью освободится от этого. Но со следующим ударом сердца он осознал с чувством, родственным тому, которое иногда появлялось, когда белая луна вырывалась из-за облаков и заливала безмятежным светом землю, на которой жили и умирали мужчины и женщины, что он способен справиться с этим желанием. Он не был его рабом. Он мог плыть на гребне этой волны. Блэз медленно вздохнул, мягко покачал головой и пошел мимо Имеры вниз по темной винтовой лестнице.
В большом зале Барбентайна еще горели огни и находились люди. Худой черноволосый мужчина пел. Блэз минуту постоял в дверях и послушал. Голос звучал мощно и грустно, довольно красиво. Ему показалось, что он узнал этого мужчину и одного-двух других музыкантов. Затем увидел женщину, которую точно знал: жонглерку, встреченную в день летнего солнцестояния, Лиссет. Сегодня ночью ее каштановые волосы выглядели иначе. Он понял, почему, через секунду: они были чистыми и блестящими, а не мокрыми и спутанными, падающими на плечи. Его позабавило это неожиданно яркое воспоминание, и он ждал, когда ее взгляд оторвется от певца и обратится к залу. Увидев его в дверях, она быстро улыбнулась и подняла руку. Блэз, через секунду, улыбнулся в ответ.
Он уже собирался пересечь зал и поговорить с ней, но в этот момент кто-то возник рядом с ним.
— Я решил немного подождать, — сказал Рюдель. — Не был вполне уверен, что ты спустишься вниз до утра.
Блэз оглянулся на друга.
— Я тоже, — тихо ответил он, — до последнего момента. Сейчас я почувствовал себя свободным.
— Свободным умереть? — мрачно спросил Рюдель.
— В этом мы всегда свободны. Это дар бога и его бремя.
— Не будь таким благочестивым. Не все из нас настолько глупы, чтобы накликать на себя смерть, Блэз.
Блэз улыбнулся.
— И это говорит Рюдель Коррезе? Самый отчаянный наемник из всех нас? Если это сделает тебя счастливым, я позволю тебе по дороге домой изложить все доводы в пользу того, что я глупец.
— Это сделает меня гораздо счастливее, — ответил Рюдель. И следуя приглашению, очень подробно и ясно излагал свои доводы по дороге до дворца Бертрана де Талаира в Люссане.
Блэз слушал почти все время, но, когда они приближались к дому Бертрана, снова отвлекся. Мысленно снова и снова он возвращался, колеблясь, отталкивая от себя и снова прикасаясь к самым трудным событиям одной тяжелой ночи.
Он никогда раньше не видел новорожденных. У этого ребенка голова поросла густыми рыжеватыми волосами, и у него точно был нос Гарсенков. Он был похож на Ранальда. Но и на Блэза тоже. Розала, которая держала его на руках, когда он закончил есть, перед тем, как снова запеленать его, ничего не выдала ни на словах, ни взглядом. То есть ничего, кроме любви, которую увидел Блэз, когда она смотрела на сына, спящего у нее на руках.
Конечно, они придут за ним.
Никакого сомнения в том, что его дед и король Гораута придут за этим ребенком. Розала коротко рассказала Блэзу о своей последней встрече с Гальбертом. Он гадал, намеренно ли его отец спровоцировал это столкновение. Но этой мыслью он не мог с ней поделиться.
— Ты даже не сказал ни слова в свою защиту, — громко пожаловался Рюдель, когда они во второй раз за эту долгую ночь подошли и остановились под факелами, горящими на стенах дворца Бертрана.
— Мне нечего было сказать. Каждое твое слово — правда.
— Ну, и?
Блэз несколько секунд молчал.
— Скажи мне, почему ты потратил так много денег, полученных за убийство, на этот драгоценный камень для Люсианны?
Рюдель замер. На мощенной булыжником улице было тихо, звезды сияли высоко в небе.
— Откуда ты знаешь? Она тебе сказала, что я…
— Нет. Она бы никогда этого не сказала. Рюдель, я узнал его. Ты однажды показал мне этот камень у ювелира в Ауленсбурге. Нетрудно было уловить связь. Но пойми меня, Рюдель: мы все глупы по-своему. — Там, где они стояли, было довольно темно даже при свете двух факелов у них за спиной. Небо прояснилось, дул ветер. Обе луны закатились.
— Я люблю ее, — сказал наконец его друг. — Не мне называть любого другого глупцом, живого или мертвого.
Блэз и правда не знал, пока сегодня ночью не увидел этот приметный алый камень, сверкающий на груди Люсианны. Ему было грустно, и грусть эта имела много составляющих.
Однако он улыбнулся и прикоснулся к руке друга.
— Ты недавно говорил о какой-то веселой таверне. Кажется, нас прервали. Если ты готов, я не прочь попытаться еще раз.
Он подождал и увидел, как Рюдель медленно улыбнулся в ответ.
Глава 13
Турниры в Арбонне и поединки в присутствии женщин проходили под покровительством королевы Двора Любви. Поэтому именно Ариана де Карензу отвечала за соблюдение формальностей, связанных с поединком на Люссанской ярмарке между Блэзом Гораутским и Кузманом ди Пераньо Аримондским.
И именно Ариана среагировала самым сухим и прозаичным образом на все, что сделал Блэз прошлой ночью. Они пришли в особняк Карензу утром: Блэз, Бертран, Валери и очень бледный Рюдель Коррезе. Долгая ночь за выпивкой после внушительного удара по голове, по-видимому, не слишком благоприятно повлияла на обычно столь изысканного отпрыска влиятельного семейства.
Кстати сказать, Блэз и сам чувствовал себя не совсем хорошо, но он вел себя в таверне осторожнее, чем Рюдель, и надеялся прийти в норму в течение дня; и уж конечно, к завтрашнему дню, что было бы хорошо. Завтра ему предстоит смертельный поединок.