минуты не переставал думать о побеге, но, казалось, его тюремщики просчитали всё. Сначала си́рин возлагал большие надежды на перевод в другую клетку. Когда бежать, как не в этот момент? Но люди связали его по рукам и ногам. Он не мог пошевелить даже крыльями и напоминал перевязанный тюфяк, нежели живое существо. К тому же во время кормёжки руки ему теперь держали крепкие наручники с замком. И по-прежнему человек, державший верёвку у шеи си́рина, был начеку, готовый придушить его за любое подозрительное движение. Замки на наморднике крепки. Как Гилберт ни пытался стянуть или сломать их, перетереть ремни о решётку клетки — всё оказалось бесполезным. Дни листьями осыпались на землю, чернея и увядая. Обнажённые деревья скрюченными пальцами веток отчаянно царапали серое небо. Гилберт впервые увидел осень и почувствовал холод. В тропическом климате его родины не было ни ледяных ветров, ни пробирающих до костей промозглых ночей. Всё это стало в новинку, и си́рин был не рад этому открытию. Он не мог заснуть из-за озноба и до рассвета дрожал в углу клетки, сжавшись в комок. Однажды Джеймс заметил, в каком жалком состоянии находится его питомец, и добыл ему старый полушубок. Гилберт судорожно закутался в эту поношенную тряпицу. Мех на ней местами вылез и был поеден молью, но всё же согревал и не давал ветру пронизывать ледяными иглами худое тело си́рина. Вероятно, именно в эти унылые осенние дни в сердце Гилберта вошла безысходность. Надменно и властно она топтала каблуками надежду, разрывала острыми когтями призрак свободы, упивалась тёплой кровью умирающего счастливого будущего. Всё, ради чего стоило жить, бледнело, становилось хрупким и рассыпалось от слабого дыхания си́рина, вырывавшегося клубами пара на остывающий воздух. Вскоре похолодало настолько сильно, что во время переезда в новый город решётки клетки стали закрывать деревянными ставнями. Внутри действительно стало теплее, но в то же время часы и дни в абсолютной темноте угнетали. Раньше си́рин мог видеть живописные пейзажи, леса, долины, небо, наряжавшееся каждый день в разный узор облаков. Теперь мрак поглотил Гилберта. Во время кормёжки одну из ставень снимали, чтобы можно было привязать его к решётке, но происходило это обычно поздно, после заката. Только свет факелов и костров освещал унылый быт. Гилберт не видел солнца уже несколько месяцев, пока другое событие не озарило его жизнь совершенно другим светом. — Хочу сообщить тебе хорошую новость, сирена, — возвестил Джеймс, отправляя ему в рот сушеный ломоть яблока. «Си́рин, — в очередной раз мысленно поправил Гилберт. — Сирены — это женщины, а си́рины — мужчины. Впрочем, откуда тебе это знать? Ты, по-видимому, разницы не видишь, если вообще встречал других сирен или си́ринов помимо меня». — Я поговорил с Гриммером, и мы решили добавить ещё один номер выступления. Ты будешь летать на манеже перед публикой, — продолжил Джеймс. Глаза си́рина загорелись энтузиазмом. Летать? Наконец-то у него будет шанс широко расправить крылья?! Как много времени прошло с его последнего полёта? Полгода? Год? Вечность! Может быть, теперь он сможет улететь отсюда? Джеймс улыбнулся, как будто прочитал его мысли, и, отправив очередной кусок яблока си́рину в рот, сказал: — Сильно не радуйся. Летать ты, конечно, будешь, но мы не настолько беспечны, чтобы дать тебе возможность нас покинуть. Твои ноги будут прикованы цепью к лебёдке. А она, в свою очередь, крепится к очень тяжёлой платформе. Даже наш силач Голок не смог её поднять, а уж он-то трёх людей может на плечах держать и даже не колыхнётся. И руки у тебя будут в наручниках. Так, на всякий случай. Но немного помахать крыльями ты сможешь. Итак, хочешь попробовать тестовый полёт после еды? В целом, раньше Гилберт предпочитал не летать на сытый желудок, но сейчас ему не терпелось взмыть вверх. Крылья уже налило зудом предвкушения. К тому же досыта его здесь никогда не кормили, и он сильно исхудал. Памятуя о верёвке на шее, не делая резких движений, Гилберт тихо ответил: «Да». По телу Джеймса прошлась дрожь. Спохватившись, что на его лице отразились ошарашенность и смятение, парень быстро натянул бодрую улыбку и произнёс: — Отлично! Просто замечательно! Лучше некуда, да. Тогда вот тебе оставшийся кусочек яблока, и я скоро вернусь с лебёдкой. Томас, не уходи, всё как мы договаривались. Джеймс вышел и довольно скоро прикатил платформу на колёсах. По-видимому, она стояла недалеко от входа в шатёр. Как обычно, Гилберту вновь надели намордник. Но теперь ещё добавились и кандалы на лодыжках, запиравшиеся на ключ. Джеймс подал знак, и его напарник перестегнул наручники. Теперь они не приковывали си́рина к решётке, а просто держали его руки за спиной. Только после этого с шеи убрали верёвку. «Столько предосторожностей, — подумал Гилберт, — пожалуй, скоро я и сам поверю, что я ужасно опасный дикий зверь». — Медленно иди к платформе и вставай на неё. Осторожно, не запнись о цепи, — приказал Джеймс. Си́рин послушно мелкими шажками дошёл до платформы и встал на неё. Джеймс привёл в действие лебёдку, и она втянула в себя те немногие метры цепи, которые позволили Гилберту дойти до неё. Теперь он не мог сделать и шага. Джеймс накинул на си́рина старый полушубок, пробормотав себе под нос: — Идти, конечно, недалеко, но всё же сегодня жуткий холод. Медленно, но верно мужчины покатили платформу. Снаружи был ещё день, и солнце висело высоко в небе, рассыпая алмазы света на свежем снегу. Гилберт зажмурился от обилия слепящей белизны, а когда вновь открыл глаза, увидел цветные шатры. Единственными яркими пятнами они пестрели на гигантском холсте. Вдали чернилами разливались голые деревья, тонкими капиллярами ветвей касаясь молочного неба. Снежинки кружили в медленном танце, сантиметр за сантиметром укрывая мир сном. Впрочем, люди не поддавались колыбельной природы и деловито сновали туда-сюда, что-то ремонтируя, устанавливая, переговариваясь. Своей суетой они разрушали мирную идиллию белоснежного умиротворения. Дорога до манежа оказалась действительно недолгой. Шатры располагались довольно близко друг к другу. Си́рин вновь очутился внутри тускло освещённого помещения. Мужчины вкатили платформу на середину манежа, и Джеймс медленно увеличил длину цепи. Его напарник опасливо отошёл подальше. Гилберт посмотрел на Джеймса. В уме он прикидывал, сможет ли отобрать у него ключи, спикировав с высоты? Но без рук, с завязанным клювом, он вряд ли сможет одолеть двух мужчин. К тому же, если каким-то чудом он всё же сможет завладеть ключами, быстро открыть наручники вслепую не получится. Си́рин даже не видел, где именно там располагалась замочная скважина. А пока он возится со своими оковами, там уже и подмога подоспеет. Глупых попыток побега у него уже было предостаточно, и все они закончились, так и не начавшись. Лучше всё как следует продумать и выбрать наиболее подходящий момент. — Что же ты стоишь, лети, птичка, лети, — подал голос Джеймс. Гилберт слишком долго стоял в задумчивости и уже почти забыл, зачем они здесь. Под куполом шатра его ждал маленький осколок счастья — полёт. Так вперёд! Пора вернуть себе надежду. Гилберт взмахнул пару раз крыльями. Не слишком ли они ослабли в унылом бездействии? Не попробуешь — не узнаешь! Оттолкнувшись от платформы, си́рин взмыл в воздух. Пьянящее чувство полёта кружило голову, но через мгновения всё тело резко дёрнулось, и Гилберт чуть не прикусил язык. Неверно рассчитав длину цепи, он врезался в её ограничения. Выругавшись про себя, си́рин продолжил лететь по кругу. Первое впечатление восторга и нахлынувших тёплых воспоминаний испорчено раздражением и злостью на эту угнетающую цепь. «Далеко не улетишь, ты всё ещё мой пленник», — ехидно смеялась она лязгом своих звеньев. И всё же маленький кусочек полёта согревал душу. Приятно делать то, для чего ты был рождён. Крылья — гордость си́рина, а небеса — его обитель. Через пару кругов Гилберт услышал свист Джеймса: — Эй, птах, пора спускаться! Неохотно си́рин пошёл на снижение и встал на платформу. Лебёдка втянула длину цепи и мужчины повезли его обратно в клетку. С непривычки мышцы ныли, но это была приятная боль. Гилберт чувствовал бодрость, и настроение у него поднялось вопреки беспросветности заточения. Глаза лучились радостью, а крылья взбудоражено подёргивались. Запускали си́рина обратно с такой же предусмотрительностью: увеличение цепи, чтобы си́рин мог войти в клетку, верёвка у шеи, наручники, кандалы, закрытие клетки и наконец освобождение рук и шеи. Гилберт потёр лодыжки. Тяжёлые оковы уже успели натереть мозоли. — Иди, Томас, я немного задержусь, — сказал Джеймс, и его напарник облегчённо удалился. Находиться под прицелом дикой твари ему совершенно не нравилось. И всё равно, что зверь был весь в цепях. Кто знает, что взбредёт в голову этому дикому животному? Джеймс, убедившись, что Томас ушёл, медленно приблизился к решётке си́рина и посмотрел ему в глаза. Гилберт тяжело вздохнул, словно спрашивая: «Что ты хочешь?» — Ты ведь не только понимаешь мою речь, но и можешь говорить? — спросил парень. Гилберт кивнул. — Насколько ты осознаёшь происходящее? Сколько слов ты знаешь? Гилберт неопределённо пожал плечами. Как на этот вопрос можно ответить без слов? Он попробовал развести широко руки в сторону. — Много? — уточнил парень. Гилберт кивнул. И тут ему в голову пришла идея. Он