– Ты это специально сделал – или совсем отбился от рук и забыл, как я учила тебя следить за своей внешностью?
Я рассмеялся – глуховато и не слишком весело:
– Боюсь, госпожа моя, изгнание сделало из вашего сына совсем другого человека.
Морщинки у ее глаз – таких же голубых, как и мои собственные – стали резче и заметнее. Потом она отняла руки – и в это мгновение я понял, что она пытается сдержать свои чувства. В ее глазах читались гордость, радость, благодарность и осознание того, что ее сын больше не ребенок, что мальчик превратился во взрослого мужчину. Я знал, что для нее до седых волос останусь ребенком – но сейчас она словно бы признала мое право на свободу, на свою жизнь, именно таким признанием и была ее сдержанность.
Я поднялся, пошатнувшись от внезапно нахлынувшей слабости, она продолжала улыбаться:
– В тебе живет Фергус.
Я отошел к окну, пытаясь справиться с собой, и бесцельно уставился на солиндских стражников, вышагивающих по стене. Совладав со своими чувствами, я снова обернулся к матери:
– Ты знаешь, зачем я пришел? Она подняла голову – я невольно отметил, какой дряблой и морщинистой стала ее шея:
– Я была женой твоего отца тридцать пять лет. Я родила ему шестерых детей.
Боги избрали только двоих для жизни в этом мире – но я уверена, что эти двое в полной мере сознают, что значит принадлежать к королевскому Дому Хомейны, кажется, мать даже помолодела от гордости. – Конечно же, я знаю, зачем ты пришел.
– И каков же твой ответ? Это ее удивило:
– Там, где есть долг, таких вопросов не существует. Ты сам теперь Правящий Дом Хомейны, Кэриллон – что же тебе еще остается делать, как не отнять свой трон у Беллэма?
Ничего другого я и не ожидал – и все-таки было странно видеть в своей матери такую спокойную решимость, слышать от нее такие слова. Будь это мой отец – такая встреча была бы в порядке вещей, но отца у меня больше не было
– и вот теперь моя мать благословляла меня на войну.
Я отошел от окна:
– Ты поедешь со мной? Сейчас, теперь же?
– Нет, – улыбнулась она.
– Я все рассчитал, – с нетерпеливым жестом проговорил я. – Ты наденешь платье служанки с кухни и выйдешь из дворца вместе со мной. Это можно сделать.
Я сумел это сделать. Они ничего не заподозрят, – я коснулся своего перемазанного лица. – Надень засаленное платье, попытайся подражать манерам служанки… Ты будешь рисковать своей жизнью – но у тебя все получится.
– Нет, – снова ответила она. – Разве ты забыл о своей сестре?
– Торри в Хомейне-Мухаар, – мне показалось, этого ответа достаточно, я снова выглянул в окно. – Мне тяжелее пробраться в Хомейну-Мухаар, чем в Жуаенну, но как только мы выберемся отсюда, я займусь освобождением Торри.
– Нет, – в третий раз повторила мать. – Кэриллон, не сомневаюсь, что ты продумал все до мельчайших деталей – но я на такое не пойду. Турмилайн в опасности. Она – заложница Беллэма, и заложница именно на такой случай, ты думаешь, если мне удастся бежать, Беллэм ничего не предпримет?
Она сдвинула брови, в ее глазах я прочел страдание.
– Он очень скоро узнает все – узнает, что я бежала от его стражи. И за это покарает твою сестру.
Я стремительно пересек комнату и взял мать за плечи:
– Я не могу оставить тебя здесь! Или ты думаешь, что я смогу спокойно жить, зная, что ты здесь? Здесь – в запустении, в холоде, пробирающем до костей – в этом убожестве!.. Мама…
– Мне никто не причиняет вреда, – отчетливо проговорила она. – Меня не бьют. Кормят. Правда, содержат, как нищенку – ты сам это видишь, – она коснулась пальцами моих запястьев, скрытых кожаными браслетами. – Я знаю, чем ты рисковал, придя сюда. Если бы Турмилайн была в безопасности, я ушла бы с тобой. Но я не оставлю ее Беллэму, чтобы он вымещал на ней свою ярость.
– Значит, он все это сделал специально – на случай, если я вернусь!
Я давно должен было понять это – но то ли не мог, то ли не позволял себе.
– Раздели сокровище – обманешь воров, – я выругался – и тут же прикусил язык, сообразив, что моей матери не пристало слышать такие слова.
Она улыбнулась, но глаза ее по-прежнему были полны слез.
– Не могу. Ты понимаешь? Я думала, что ты мертв, а моя дочь пропала. Но ты здесь, живой и невредимый, и у меня снова появилась надежда. Теперь – иди и делай, что должно, но иди без меня, чтобы я не задерживала тебя, – она жестом заставила меня удержать готовые сорваться с губ возражения. – Ты видишь, какая я? Я буду тебе в тягость. А я вовсе не хочу этого – ведь тебе еще предстоит отвоевать свое королевство.
Я невесело рассмеялся:
– Вот и рухнули все мои прекрасные планы. Я думал освободить тебя и отвезти туда, где стоит моя армии, туда. где ты была бы в безопасности. Потом я собирался заняться спасением Торри – даже если бы мне для этого пришлось попросту взять Хомейну-Мухаар…
Я вздохнул и безнадежно покачал головой.
– Ты хорошо указала мне мое место.
– Твое место – в Хомейне-Мухаар, – она поднялась, не выпуская моих рук, сжимая их хрупкими пальцами. – Иди же туда. Отвоюй свой трон и освободи сестру.
Тогда я пойду туда, куда ты прикажешь мне. Только тогда.
Я обнял ее, прижал к себе – и тут же отпустил, выругавшись сквозь зубы: боги мои, я же был так грязен…
Она рассмеялась. Стерла полоску грязи со своего лица и рассмеялась – а потом заплакала – и я снова прижал ее к себе, и больше уже не отпускал – долго, долго…
Глава 8
Я покинул Жуаенну так же, как и вошел в нее с великой осторожностью.
Сгорбившись, прихрамывая, я ковылял прочь, низко склонив голову, стараясь не торопиться. Вышел из тех же ворот, в которые вошел, пробормотав что-то солиндским солдатам, на что они ответили потоком брани и попыткой дать мне подножку, чтобы я свалился в лужу конской мочи. Может, лучше было бы упасть но мои рефлексы оказались сильнее и мне удалось не растянуться на брусчатке.
Тут же я вспомнил о своей внешности и о той игре, которую вел, споткнулся, замахал руками и вскрикнул – к вящему веселью солдат, проводивших мой уход солиндской бранью, издевками и грубым хохотом.