Я ничего не ответил. В его голосе впервые зазвучали мрачные нотки, и я впервые осознал, что Дункан, похоже, умеет ненавидеть не меньше, чем я сам. Я никогда раньше не думал об этом, слишком увлекшись моей личной целью. Я хотел получить трон для себя, так же, как и Хомейну. Дункан тоже хотел, чтобы я получил трон – но у него были на то свои причины.
Он увел меня от шатров к груде гранитных валунов, поросших серебристо-серым и зеленым бархатным мхом. Солнечный свет превращал мох в изумрудно-зеленое покрывало, пушистое и сверкающее, как камень в арфе Лахлэна. «Троном», о котором говорил мне Дункан, были два камня: один – четырехугольной формы, прилегающий ко второму, стоящему вертикально и образующему подобие спинки. Мох служил мне подушечкой. Творение богов, сказал бы Финн, я сел на трон и улыбнулся.
– Не слишком роскошно для законного Мухаара, – Дункан присел на соседний камень. Тонкие ветви деревьев, сплетавшиеся над нами в полог, покачивались под легким ветерком, тени и блики играли на лице Чэйсули, оживляя его привычную неподвижность. Дункан всегда был менее склонен к веселью, чем Финн. Он был спокойнее, серьезнее и сосредоточеннее, почти суровым. Он казался старым несмотря на то, что был еще молод по обычным меркам. Слишком молод для вождя клана – я знал это, но знал и то, что старшее поколение его клана погибло в кумаалин, развязанной Шейном.
– Сойдет и этот, пока я не получил тот, другой, – беспечно ответил я.
Дункан наклонился и вытянул из влажной земли колосок дикой пшеницы. Он разглядывал изжелта-зеленый стебелек, который, казалось, сейчас полностью поглощал его внимание. Это было непохоже на Дункана – он никогда не любил долгих прелюдий, впрочем, возможно, я постарел и предпочитал, чтобы люди сразу переходили к делу.
– У тебя будут сложности с тем, чтобы объединить хомэйнов и Чэйсули, наконец вымолвил он.
– Не со всеми, – я сразу понял, о чем он говорит. – Возможно, с некоторыми, – этого следовало ожидать. Но я не потерплю ни от кого недоверия к соратникам, будь то Чэйсули или я сам.
Я подался вперед на моем престоле из гранита, покрытого мхом, так непохожего на Трон Льва:
– Дункан, я покончу с кумаалин так скоро, как только смогу. И начну со своей армии. Он не улыбался:
– Поговаривают о нашем колдовстве.
– О вашем колдовстве будут говорить всегда. Это главное, что их пугает, я вспомнил пору своего юношества и похвальбы дядюшки: он говорил, что вся Хомейна боится Чэйсули, потому что он заставил людей бояться их. Он говорил и о том, что Изменяющиеся хотят свергнуть Царствующий Дом, чтобы посадить на трон своего короля.
Своего короля. Легенды Чэйсули рассказывают о том, что их Дом создал саму Хомейну прежде, чем уступил ее нашему роду.
– Есть еще и Роуэн, – тихо напомнил Дункан. Я не сразу сообразил, о чем речь:
– Роуэн верно служит мне. Я не мог бы найти лучшего военачальника.
– Роуэн – человек, живущий между двумя мирами, – Дункан смотрел мне в глаза. – Ты видел его, Кэриллон. Разве ты не разглядел его боли?
Я нахмурился:
– Я не понимаю… Его лицо дернулось:
– Он – Чэйсули. И теперь хомэйны знают это.
– Он всегда отрицал… – я остановился на полуслове. Верно, он всегда отрицал, что он – Чэйсули. А я всегда сомневался в том, что он говорит правду уж слишком он был похож на Чэйсули внешне.
– Кай подтвердил это, – сказал Дункан. – Я призвал Роуэна сюда и объяснил ему, но он по-прежнему отпирается. Он утверждает, что он – хомэйн. Как человек может так поступать… – он оборвал фразу, словно решив, что она не имеет ничего общего с темой разговора. – Я заговорил о Роуэне потому, что он служит примером проблем внутри твоей армии, Кэриллон. У тебя есть Чэйсули и хомэйны, и ты полагаешь, что они будут сражаться плечом к плечу. После тридцати лет кумаалин, развязанной Шейном.
– Что я еще могу сделать? – почти резко сказал я. – Мне нужны люди – любые люди – мне нужны и те, и другие! Как еще я могу победить в этой войне? Беллэм не станет разбирать, кто Чэйсули, а кто нет, он убьет нас всех, если ему представится такая возможность! Я не могу разделить армию из-за безумия своего дядюшки!
– Но этим безумием заражена большая часть Хомейны, – Дункан покачал головой, его губы сжались в жесткую тонкую линию. – Я вовсе не хочу сказать, что они все ненавидят нас. Вот Торрин, например. Но это еще одно напоминание: перед сражением с Беллэмом ты должен выдержать еще одно сражение – с предрассудками людей, иначе здесь начнется усобица. Займись сперва своей армией, Кэриллон, только потом можешь подсчитывать, сколько у тебя людей.
– Я делаю все, что могу, – внезапно я почувствовал себя невероятно старым и усталым. – Боги… я делаю все, что могу… что еще мне сделать?!
– Я все знаю, – он изучал колосок, который все еще вертел в руках. – Все знаю. Но ты – моя единственная надежда.
Я вздохнул и откинулся на спинку моего замшелого трона, все мои замыслы и желания легли на плечи тяжким грузом:
– Мы можем и проиграть.
– Можем. Но боги на нашей стороне. Я коротко и горько рассмеялся:
– Ты, как всегда, серьезен, Дункан. Ты что, совсем разучился смеяться? И не боишься ли ты, что боги Айлини сильнее ваших богов?
Он выслушал меня без улыбки. В глазах его было спокойное молчаливое одобрение, словно ему чем-то понравились мои слова, одобрение, заставившее меня вспомнить, что он все-таки очень молод, несмотря на всю свою мудрость пожилого человека:
– Я снова буду смеяться, когда мне не нужно будет больше бояться, что я потеряю сына только из-за того, что у него желтые глаза.
Я дернулся, до конца осознав смысл сказанного. Будь я на его месте, возможно, я был бы таким же. Но что бы делал он на моем месте?
– Если бы ты был Мухааром… – начал я и остановился, заметив, как вспыхнули его глаза. – Дункан?
– Я не Мухаар Больше он не сказал ничего, и странный огонек в его глазах погас. Я посмотрел на его, сдвинув брови, выпрямившись на своем каменном троне:
– Я все-таки хочу, чтобы ты ответил мне: если бы ты был Мухааром, что бы ты сделал?