Чэйсули взглянул вверх, по-прежнему стоя на коленях. Все вверх и вверх, запрокинув голову – в небо: ночное небо, бархатный черный полог, расшитый сияющими звездами, словно драгоценными камнями. Ветер отбросил его волосы назад – я снова увидел свежий шрам, пересекающий щеку до челюсти, но увидел и нечто больше. Я увидел человека, ушедшего отсюда – далеко, далеко – ввысь.
– Жа-хай, – проговорил он. – Жа-хай, чэйсу, Мухаар.
Волк единожды обошел круг. Я видел янтарный блеск его глаз. Финн бросил на него короткий взгляд – рассеянная отстраненность, без слов сказавшая мне, что он говорит с лиир. Хотел бы я знать, что было сказано между ними…
Ночь была прохладной. Ветер нес пыль, песок набился мне в бороду. Я поднес руку к губам, намереваясь вытереть их, но Финн сделал какой-то странный жест я никогда не видел такого – и я замер. Я взглянул в небо, как и он – и увидел звездный венец.
Пять звезд, образовывавших круг. как ожерелье, обвивающее шею женщины. За миг до этого они были одними из тысяч, сейчас же – словно отделены ото всех.
Финн снова коснулся каждого из камней. Потом прижал к земле ладонь, словно благословляя – или ища благословения, и положил другую руку себе на сердце.
– Доверься мне.
Я понял, что на этот раз он обращается ко мне, и на мгновение задумался над ответом. Его неподвижность пробудила во мне неясные смутные сомнения.
– Разве я когда-то не доверял тебе?
– Доверься мне, – его глаза были средоточием ночной тьмы.
Я попытался одолеть странное предчувствие:
– Да будет так. Моя жизнь в твоих руках. Он не улыбнулся:
– Твоя жизнь всегда была в моих руках. Но теперь боги доверили мне иное…
На минуту он закрыл глаза. В звездном свете его лицо было похоже на лик древнего изваяния – застывшее, белое, прочерченное глубокими тенями. Лицо, в котором, кажется, не осталось ничего человеческого. Призрак ночи.
– Ты знаешь, что нам предстоит завтра, – его взгляд остановился на моем лице, – и знаешь, сколь велика опасность. Ты, конечно же, также знаешь, что, если мы будем побеждены, и Хомейна останется под властью Беллэма, это будет означать конец для Чэйсули.
– Хомэйны…
– Я не говорю о хомэйнах, – голос Финна шел словно издалека. – Сейчас речь лишь о Чэйсули и о тех богах, что создали это место. На хомэйнов у нас нет времени.
– Но я – хомэйн…
– Ты – часть нашего Пророчества, – на мгновение по его лицу скользнула знакомая ироническая усмешка. – Не сомневаюсь, ты предпочел бы, чтобы все было по-другому – если бы мог выбирать, я тоже. Но выбора нет, Кэриллон. Если ты умрешь завтра – если будешь убит в битвах с Беллэмом – с тобой умрет и Хомейна, и Чэйсули.
Я почувствовал, как моя душа сжимается в трепещущий комок:
– Финн… ты возложил тяжкую ношу на мои плечи. Ты хочешь, чтобы я рухнул под ее тяжестью?
– Ты Мухаар, – мягко сказал он, – Такова твоя судьба.
Я передернул плечами, чувствуя себя до крайности неуютно:
– Чего же ты от меня хочешь? Заключить сделку с богами? Согласен, скажи только, как! Финн остался серьезен:
– Не сделку. Боги не заключают сделок с людьми. Они предлагают, люди соглашаются – или отказываются. И отказываются слишком часто, – он поднялся с земли, опираясь на руку: в звездном свете блеснула золотая серьга. – То, что я скажу тебе в эту ночь, пришлось бы не по вкусу многим – особенно королям. Но я все же скажу тебе – потому, что мы слишком многое делили с тобой… и потому, что это может кое-что изменить.
Я медленно и глубоко вздохнул. Финн – перестал быть собой. Тому, чем он стал, я не знал имени.
– Тогда говори.
– Этот меч, – он коротко указал рукой, – меч, который ты держишь, был сделан Чэйсули – Хэйлом, моим жехааном. Говорилось, что он делает этот меч для Мухаара, но мы в Обители знали другое, – его лицо было сурово и торжественно. Он не для Шейна, хотя Шейн и носил его. Не для тебя, хотя он перешел к тебе, как к наследнику Шейна. Для Мухаара, верно… но для Мухаара-Чэйсули, не для хомэйна.
– Что-то вроде этого я слышал и раньше, – мрачно сказал я. – Эти же слова
– или похожие – часто повторял Дункан.
– Ты сражаешься за спасение Хомейны, – продолжал Финн. – Мы тоже сражаемся за это – но и за то, чтобы выжить, сохранив наши обычаи и наш образ жизни.
Таково Пророчество, Кэриллон. Я знаю… – он поднял руку, предупреждая мою попытку заговорить, – Я знаю, ты не задумываешься об этом. Но об этом думаю я.
Как и все те, кто связан узами лиир, – его взгляд остановился на Сторре, казавшемся в ночном сумраке статуей, высеченной из темного камня.
– Это правда, Кэриллон. Придет день, и человек, в котором сольется кровь всех племен, объединит в мире четыре враждующих государства и два народа чародеев, – он улыбнулся, – Похоже, это твое проклятье, сколь можно судить по выражению твоего лица.
– К чему ты ведешь? – его неторопливая манера разговора начинала раздражать меня, – Как связано Пророчество с этим вот мечом?
– Меч был откован для другого. Хэйл знал это, когда брал для него небесный камень. И предсказание начертано здесь, – его пальцы пробежали по рунной вязи на клинке. – С того часа, как он был откован, меч Чэйсули ждет того, кому он предназначен. Это не ты – и все же ты пойдешь в бой с этим мечом.
Я не сумел подавить раздражения:
– При попустительстве Чэйсули? Что, опять дошло до этого?
– Никакого попустительства, – ответил он, – Ты хорошо служил этому клинку, и он хранил твою жизнь, но придет время отдать его в другие руки.
– В руки моего сына, – твердо сказал я. – То, что есть у меня, должно перейти к моему сыну. По праву наследования.
– Может, и так, – согласился он, – если боги желают того.
– Финн…
– Положи меч, Кэриллон.
Я внимательно посмотрел на него в темноте:
– Ты хочешь, чтобы я отдал его? – я говорил, тщательно взвешивая слова, Ты хочешь забрать его у меня?
– Нет, я не сделаю этого. Когда меч найдет своего хозяина, тот получит его по доброй воле.
Несколько мгновений он молчал, словно прислушиваясь к собственным словам, потом улыбнулся. Коротко коснулся моей руки дружеским жестом, который мне нечасто доводилось видеть: