– «Отвратительна» – неверное слово, – сказал я. – Правда то, что бедность производит на меня ужасное впечатление.
– Ах да, бедность, – произнес Чаттерджи, улыбнувшись, словно это слово имело оттенок глубокой иронии. – Действительно, здесь много бедности. Много нищеты, по западным меркам. Это должно оскорблять американский разум, поскольку Америка неоднократно устремляла свою великую волю на искоренение бедности. Как это выразился ваш бывший президент Джонсон…, объявить войну бедности? Можно подумать, что ему было мало, войны во Вьетнаме.
– Война с бедностью – это еще одна проигранная нами война, – сказал я. – Америка по-прежнему имеет свою долю бедности.
Я поставил пустой стакан, и тут же рядом со мной появился слуга, чтобы подлить виски.
– Да-да, но мы говорим о Калькутте. Один наш неплохой поэт назвал Калькутту «полураздавленным тараканом». Еще один писатель сравнил город с престарелой, умирающей куртизанкой, окруженной кислородными баллонами и гниющими апельсиновыми корками. Вы согласны с этим, мистер Лузак?
– Я бы согласился с тем, что это очень сильные метафоры, мистер Чаттерджи.
– Ваш супруг всегда так осмотрителен, миссис Лузак? – поинтересовался Чаттерджи и с улыбкой посмотрел на нас поверх своего стакана. – Нет-нет, не беспокойтесь, что я могу обидеться. Я уже привык к американцам и к тому, как они реагируют на наш город. Их реакция сводится к двум вариантам: они считают Калькутту «экзотичной» и сосредотачиваются на своих туристических радостях или сразу же пугаются, испытывают омерзение и стремятся забыть то, что они видели и не поняли. Да-да, американская душа так же предсказуема, как и стерильная и уязвимая американская пищеварительная система при столкновении с Индией.
Я метнул взгляд в сторону миссис Чаттерджи, но она подбрасывала Викторию у себя на коленях и, казалось, не слышала заявлений мужа. В ту же секунду на меня посмотрела Амрита, и я воспринял это как предостережение. Я улыбнулся, чтобы продемонстрировать нежелание ввязываться в спор.
– Возможно, вы правы, – сказал я, – хотя я не взял бы на себя смелость утверждать, что понял «американскую душу» или «индийскую душу» – если таковые вообще существуют. Первые впечатления всегда поверхностны. Я это понимаю. Я давно восхищался индийской культурой, еще даже до встречи с Амритой, а она, конечно, поделилась со мной частицей этой красоты. Но могу признать, что Калькутта немного пугает. Есть, по-видимому, что-то уникальное…, уникальное и вызывающее беспокойство в городских проблемах Калькутты. Возможно, это только из-за ее масштабов. Друзья мне говорили, что Мехико при всей его красоте имеет те же проблемы.
Чаттерджи кивнул, улыбнулся, поставил стакан. Сложив ладони пальцами вверх, он посмотрел на меня взглядом учителя, который никак не может определить, стоит ли тратить на этого ученика время или нет.
– Вы немного путешествовали, мистер Лузак?
– В общем-то немного. Несколько лет назад я прошелся с рюкзаком по Европе. Некоторое время провел в Танжере.
– Но в Азии не бывали?
– Нет.
Чаттерджи опустил руки с таким видом, словно его точка зрения получила весомое подтверждение. Но урок еще не закончился. Он щелкнул пальцами, отдал распоряжение, и мгновение спустя слуга принес какую-то тонкую голубую книжку. Название я не смог разглядеть.
– Скажите, пожалуйста, мистер Лузак, является ли это описание Калькутты справедливым и обоснованным, – молвил Чаттерджи и начал читать вслух:
«…плотное скопление домов настолько ветхих, что того и гляди упадут, через которое, изгибаясь и виляя, проходят узенькие, кривые переулки. Здесь нет уединения, и кто бы ни отважился явиться в этот район, обнаружит на улицах, названных так и вежливости толпы праздношатающихся, разглядит сквозь частично застекленные комнаты, до отказа заполненные людьми…, застоявшиеся сточные канавы…, заваленные мусором темные проходы…, покрытые копотью стены и двери, сорванные с петель…, и повсюду кишат дети, облегчающиеся где им угодно».
Он остановился, закрыл книгу и поднял брови, изобразив вежливый вопрос.
Я не возражал против игры в прямолинейность, раз уж это доставляет удовольствие хозяину дома.
– Многое сходится, – сказал я.
– Да. – Чаттерджи улыбнулся и поднял в руке книгу. – Это, мистер Лузак, описание Лондона, сделанное современником в 1850 году. Надо принимать во внимание тот факт, что Индия только начинает свою Промышленную Революцию. Беспорядок и сумятица, которые вас так шокируют – нет-нет, не отрицайте, – есть неизбежные побочные продукты такой революции. Вам повезло, мистер Лузак, что ваша культура уже давно миновала эту точку.
Я кивнул, подавив в себе желание признаться ему, что зачитанное описание вполне подошло бы для районов в южной части Чикаго, где я вырос. Мне все-таки казалось, что стоит сделать еще одну попытку прояснить свою точку зрения.
– Это очень верно, мистер Чаттерджи. Я понимаю значение сказанного вами. По дороге сюда я думал примерно о том же, а вы расставили все акценты. Но должен добавить, что за время нашего краткого пребывания здесь я ощутил нечто…, есть в Калькутте нечто иное. Не могу точно определить, что это. Странное ощущение…, насилия, пожалуй. Ощущение насилия, бурлящего прямо у поверхности.
– Или, может быть, безумия? – ровным голосом спросил Чаттерджи. Я ничего не ответил.
– Многие потенциальные интерпретаторы нашего города, мистер Лузак, отмечают это мнимое ощущение всепроникающего насилия. Видите ту улицу? Да, именно ту?
Я проследил за направлением его пальца. Запряженная быками повозка двигалась по пустынному переулку. Если убрать тащившуюся повозку и баньяны с многочисленными стволами, то подобный вид можно было бы отнести к старому, изрядно обветшавшему району любого американского города.
– Да – сказал я. – Вижу.
– Некоторое время тому назад я сидел здесь за завтраком и наблюдал, как там убивали семью. Нет, «убивали» – не то слово. Их кромсали, мистер Лузак, кромсали. Там. Именно на том месте. Где сейчас проезжает повозка.
– Что же произошло?
– Это было во время столкновений индусов и мусульман. Там, у местного врача жила бедная мусульманская семья. Мы привыкли к ним. Глава семьи был плотником, и мой отец неоднократно пользовался его услугами. Их дети играли с моим младшим братом. Потом, в 1947 году, во время самых ожесточенных столкновений они решили перебраться в Восточный Пакистан.
Я увидел, как они едут по улице в телеге, запряженной лошадью. Их было пятеро, в том числе и самый маленький на руках у матери. Я как раз завтракал, когда услышал шум. Их перехватила толпа. Мусульманин спорил. Напрасно он ударил плеткой вожака того сборища. Толпа подалась вперед. Я сидел на том самом месте, где сейчас сидите вы, мистер Лузак. Мне было очень хорошо видно. Те люди пустили в ход дубинку, булыжники, голые руки. Вполне возможно, и зубы. Когда все закончилось, плотник-мусульманин и его семейство превратились в грязные кучи посреди улицы. Погибла даже их лошадь.
– Боже праведный, – только и произнес я и, нарушив наступившую тишину, спросил:
– Вы хотите сказать, мистер Чаттерджи, что согласны с теми, кто усматривает в этом городе налет безумия?
– Совсем напротив, мистер Лузак. Я упомянул об этом инциденте, поскольку в той толпе были… И остаются…, мои соседи: мистер Гольвалькар, учитель; мистер Ширшик, пекарь; старый мистер Мухкерджи, что работает на почте рядом с вашей гостиницей. Они были обычными людьми, мистер Лузак, которые вели нормальную жизнь до того прискорбного случая и которые после вернулись к нормальной жизни. Я упомянул об этом, потому что сей факт доказывает глупость любого, кто делает из Калькутты эпицентр бенгальского безумия. Про любой город можно сказать, что в нем есть «насилие, бурлящее прямо у поверхности». Вы видели сегодняшнюю газету на английском?
– Газету? Нет.
Чаттерджи развернул газету, лежавшую возле сахарницы, и подал ее мне.
Местом действия заметки на первой полосе был Нью-Йорк. Накануне вечером там произошла авария в электросетях, самая серьезная авария со времени полного отключения электроэнергии в 1965 году. Как по команде, по гетто и бедным районам города разлилась волна грабежей. Тысячи людей приняли участие в явно бессмысленных актах вандализма и хищений. Под одобрительные выкрики из толпы целые семьи разбивали витрины магазинов и тащили все, что можно было унести – телевизоры, одежду. Сотни из них были арестованы, но мэрия и полиция признали свое бессилие перед лицом проблемы такого размаха.