Нет, мистер Чаттерджи, будучи индианкой, я не могу согласиться, что все трудности Калькутты представляют собой миниатюрную копию повсеместных городских проблем.
Чаттерджи смотрел на нее поверх пальцев. Миссис Чаттерджи беспокойно ерзала. Виктория подняла взгляд на мать, но не издала ни звука. Не знаю, чем бы продолжился разговор, но именно в эту секунду первые большие капли дождя начали падать вокруг нас.
– Думаю, нам будет гораздо удобнее в доме, – сказала миссис Чаттерджи, когда гроза разошлась в полную силу.
Присутствие шофера Чаттерджи сдерживало нас во время обратной поездки в гостиницу, однако мы все же смогли пообщаться посредством изощренных кодов, известных только супружеским парам.
– Тебе бы в ООН работать, – сказал я.
– Я и работала на ООН, – ответила Амрита. – Ты забываешь, что как-то я проработала там целое лето в качестве переводчика. За два года до нашей встречи.
– Гм, затеяла какую-нибудь войну?
– Нет. Я предоставила это профессиональным дипломатам.
– Ты не говорила мне, что видела во время завтрака женщину, которую чуть не убило током.
– Ты не спрашивал.
Бывают моменты, когда даже муж понимает, что ему следует заткнуться. Сквозь подвижную завесу дождя мы смотрели на проносящиеся мимо трущобы. Некоторые люди на улице даже не пытались спрятаться от ливня, а лишь тупо приседали на корточках в грязь, склонив головы под напором воды.
– Видишь детей? – негромко спросила Амрита. До сих пор не обращал внимания, но теперь увидел. Девочки лет семи-восьми стояли, держа на бедрах детей еще меньше. Сейчас до меня дошло, что это был один из наиболее часто встречающихся за последние пару дней образов – дети, державшие детей. Поскольку лил дождь, они укрылись под навесами, мостками и протекающими полотнами. Их оборванная одежда имела яркую окраску, но даже ослепительный красный цвет или царский голубой не могли скрыть грязи и изношенности. На худеньких запястьях и лодыжках девочки носили золотые браслеты. Их будущее приданое.
– Много здесь детей, – сказал я.
– И почти ни одного ребенка, – произнесла Амрита так тихо, что это прозвучало почти как шепот.
Мне потребовалось лишь несколько секунд, чтобы убедиться, насколько она права. У большинства детей, которых мы видели, детство уже прошло. Нянчить младших сестренок и братишек, тяжко трудиться, рано выйти замуж и нянчить уже свое потомство – вот их непосредственное будущее. Многие из детей, которые сейчас бегали голыми по грязи, не проживут и несколько последующих лет. Те, кто достигнет нашего возраста, встретят новое столетие среди миллиардного народа, стоящего перед угрозой голода и социального хаоса.
– Бобби, – заговорила Амрита, – я знаю, что в американских школах не очень серьезно относятся к математике, но ведь ты учил Евклидову геометрию в средней школе?
– Да, малышка, этому учат даже в американских средних школах.
– Тогда ты должен знать, что существует и неевклидова геометрия?
– Доходили до меня кой-какие грязные сплетни на этот счет.
– Я серьезно, Бобби. Я пытаюсь кое в чем здесь разобраться.
– Продолжай.
– Так вот, мне в голову пришла одна мысль, когда я упомянула в разговоре с Чаттерджи про альтернативные системы и эксперименты.
– Угу.
– Если индийская культура была экспериментом, то тогда мои западные предрассудки говорят, что он оказался неудачным. Во всяком случае, в том, что касается приспособления людей к жизни и их защиты.
– Бесспорно.
– Но если это – просто другая система, то тогда моя метафора наводит на мысль о гораздо худшей возможности.
– Какой же?
– Если размышлять в рамках теории систем, то тогда я прихожу к убеждению о полной несовместимости двух моих культур. А я есть производная этих двух культур. Общий элемент в системах, общих элементов не имеющих.
– Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись?
– Ты ведь понимаешь мою проблему, Бобби?
– Возможно, хороший семейный консультант смог бы…
– Помолчи, пожалуйста. Эта метафора навела меня на еще более устрашающую аналогию. Что, если различия, на которые мы реагируем в Калькутте, есть результат того, что культура не другая система, а другая геометрия?
– А какая разница?
– Я думала, ты знаешь Евклида.
– Нас представили друг другу, но близко мы так и не сошлись.
Амрита вздохнула и стала смотреть на тот промышленный кошмар, среди которого мы проезжали. У меня мелькнула мысль, что это образ индустриальной пустыни из «Гэтсби» Фицджеральда, возведенный в десятую степень. А еще мне пришло в голову, что мои личные литературные ассоциации стали испытывать пагубное влияние математических метафор Амриты.
Я видел, как на обочине присел человек, собравшийся испражняться. Он задрал рубаху на голову и приготовил небольшую бронзовую чашечку с водой для пальцев левой руки.
– Системы и теории чисел пересекаются, – сказала Амрита. По ее напряженному голос, я вдруг понял, насколько она серьезна. – Геометрии не пересекаются. Разные геометрии основываются на разных теоремах, постулируют разные аксиомы и дают начало разным реальностям.
– Разным реальностям? – переспросил я. – Как это реальности могут быть разными?
– Возможно, не могут, – согласилась Амрита. – Возможно, «реальна» лишь одна. Возможно, лишь одна геометрия истинна. Но тогда возникает вопрос: что будет со мной – с нами всеми, – если мы выбрали ложную?
По возвращении в гостиницу нас ждала полиция.
– Один джентльмен желает вас видеть, сэр, – сообщил помощник управляющего, подавая мне ключ от номера.
Я повернулся, ожидая увидеть Кришну, но с темно-фиолетового дивана поднялся высокий бородатый человек в тюрбане – очевидно, сикх.
– Мистер Лукзак?
– Лузак. Да, это я.
– Я – инспектор Сингх из Калькуттской государственной полиции.
Он показал мне значок и выцветшую фотографию на удостоверении в пожелтевшем пластике.
– Инспектор?
Я не стал протягивать ему руку.
– Мистер Лузак, мне хотелось бы поговорить с вами в связи с делом, которое расследует наш отдел. Кришна втравил меня в какую-то историю.
– О каком деле идет речь, инспектор?
– Об исчезновении М. Даса. – Ага, – произнес я и подал ключ от номера Амрите. Я не испытывал желания приглашать полицейского к себе. – А с моей женой вы не будете разговаривать, инспектор? Нашей малышке пора кушать.
– Нет. Я займу у вас всего минуту, мистер Лузак. Прошу прощения, что побеспокоил вас в этот вечер.
Амрита понесла Викторию к лифту, а я тем временем осмотрелся. За нами с любопытством наблюдали помощник управляющего и несколько портье.
– Не возражаете, инспектор, если мы пройдем в Лицензионное помещение? – Этим эвфемизмом в индийских отелях называли бар.
– Очень хорошо.
В баре было темнее, но, заказав джин с тоником, в то время как инспектор попросил просто тоника, я смог как следует рассмотреть рослого сикха.
Инспектор Сингх держался с беззастенчивой властностью человека, привыкшего повелевать. Его голос носил отпечаток лет, проведенных в Англии, не «оксбриджскую» тягучесть, но отрывистую точность Сэндхерста или какой-нибудь другой военной академии. На нем был хорошо подогнанный светло-коричневый костюм, которому не хватало самой малости, чтобы стать униформой. Тюрбан был цвета красного вина.