– Да-а-а.
– Почему?
– Почему что, мистер Лузак?
– Почему вы посылаете ее для публикации за пределы страны? Почему вы отдали ее мне?
– Она должна быть опубликована. – Впервые в странном голосе Даса отчетливо прорезались эмоции. – Вам она не понравилась?
– Нет, она мне не понравилась, – сказал я. – Совсем не понравилась. Но отдельные места в ней весьма…, примечательны. Ужасны и примечательны.
– Да-а-а.
– Почему вы ее написали?
М. Дас снова закрыл глаза. Страшная голова наклонилась вперед, и мне показалось на секунду, что он уснул. При свете лампы пятна на его голове имели серо-зеленую окраску.
– Она должна быть опубликована, – хрипло прошептал он. – Вы мне поможете? – Я колебался. У меня не было уверенности в том, что последняя фраза была вопросом.
– Хорошо, – сказал я наконец. – Скажите, почему вы это написали. Что вы здесь делаете?
Дас снова посмотрел на меня и каким-то магнетическим сигналом дал понять, что мы здесь не одни. Я, бросил взгляд в сторону, но ничего, кроме черноты, не увидел.
– Как вы… – Я колебался. – Как вы стали таким?
– Прокаженным.
– Да.
– Я уже много лет такой, мистер Лузак. Я не обращал внимания на признаки. Чешуйчатые пятна у меня на руках. Боль, после которой наступило онемение, Даже когда я раздавал автографы во время поездок и вел семинары в университете, мои руки и щеки ничего не чувствовали. Я знал правду задолго до появления открытых язв, задолго до той недели, когда я поехал на восток на похороны своего отца.
– Но ведь сейчас уже есть препараты! – вскричал я. – Вы же наверняка должны были знать…, лекарства! Это уже умеют лечить.
– Нет, мистер Лузак, это не вылечить. Даже те, кто верит в лекарства, признают, что можно контролировать только симптомы, иногда задерживать их развитие. Но я был последователем философии здоровья Ганди. Когда выступила сыпь и появилась боль, я голодал, соблюдал диеты, я делал клизмы и очищал тело, как и душу. Много лет я занимался этим. Не помогло. Я знал, что не поможет.
Сделав глубокий вдох, я вытер руки о штаны.
– Но если вы знали, что…
– Послушайте, пожалуйста, – прошептал поэт. – У нас немного времени. Я расскажу вам одну историю. Было лето 1969 года – сейчас мне то время кажется другим веком, другим миром. Моего отца кремировали в небольшой деревушке, где я родился. Кровоточащие язвы были видны уже много недель. Я сказал братьям, что это аллергия. Я хотел одиночества. Я не знал, что делать.
Во время долгой поездки обратно в Калькутту у меня было время подумать. Вы когда-нибудь видели лепрозорий в нашей стране, мистер Лузак?
– Нет.
– Лучше не видеть. Да-а-а, я мог уехать за границу. У меня были деньги. Врачи в столь просвещенных государствах, как ваше, мистер Лузак, редко сталкиваются с заболеванием Хансена на поздних стадиях. В наиболее современных государствах проказы, как вызнаете, собственно, и не существует. Это болезнь грязи, нечистот и антисанитарных условий, забытая на Западе со Средних веков. Но она не забыта в Индии. Знаете ли вы, мистер Лузак, что в одной только Бенгалии полмиллиона прокаженных?
– Нет, – ответил я.
– Нет. И я не знал. Но мне сказали. Большинство, видите ли, умирает по другим причинам, до того, как болезнь разовьется. На чем я остановился? Ах да.
Я прибыл на станцию Хоура вечером. К тому времени я решил, что делать дальше. До этого я подумывал о поездке за границу на лечение. Я обдумывал как пережить многолетнюю боль по мере того как болезнь будет медленно распространяться по телу. Я думал о том, как подчиниться унижению и изоляции, которых потребует такое лечение. Я все обдумывал, мистер Лузак, но отверг это. И как только я принял решение, я почувствовал себя очень мирно. В тот вечер, когда я смотрел на огни станции Хоура из окна вагона первого класса, я был вполне в ладу с самим собой и со всей вселенной.
Верите ли вы в Бога, мистер Лузак? Я не верил. Не верю и сейчас…, ни в одного бога света, пожалуй. Есть другие…, но на чем я остановился? Да. Я покинул вагон в умиротворенном состоянии духа. Мое решение позволяло мне избежать не только боль немощи, но и боль разлуки. По крайней мере я так думал.
Я отдал свои вещи изумленному нищему там же, на станции. Ах да, вы должны простить меня, мистер Лузак, за избранный мной вчера способ передать вам рукопись. Ирония – одно из немногих, оставшихся у меня удовольствий. Жаль только, что я при этом не присутствовал. Так о чем мы? Да, я покинул вокзал и пошел к чудесному сооружению, которое мы называем «мост Хоура», Вы его видели? Да, конечно, видели. Как глупо с моей стороны. Я всегда считал его восхитительным образцом абстрактной скульптуры, мистер Лузак, совершенно неоцененным произведением искусства, каковым он является. Той ночью мост был сравнительно безлюдным – лишь несколько сотня пешеходов шли по нему.
Я остановился посередине. Колебался я недолго, потому что не хотел иметь время на раздумья. Должен признаться, что сочинил небольшой сонет, прощальное стихотворение, можно сказать. Я, тоже когда-то был сентиментальным поэтом.
Я прыгнул. С центрального пролета. До темной воды Хугли было больше сотни футов. Падение казалось вечным. Если б я знал об этом нескончаемом ожидании между началом и развязкой самоубийства подобного рода, я бы изменил планы, уверяю вас, Удар о воду с такой высоты был все равно что падение на бетон, мистер Лузак. Когда я столкнулся с водой, у меня в черепе словно расцвел цветок. Что-то в спине и шее треснуло. Громко. Будто сломалась толстая ветка.
Потом мое тело утонуло. Я говорю «мое тело», потому что я умер тогда, мистер Лузак. В этом не было сомнения. Но произошло нечто странное. Душа не отлетает сразу же после смерти, но, скорее, следит за развитием событий примерно так же, как мог бы смотреть посторонний наблюдатель. Как еще я могу описать ощущения при виде чьего-то перекрученного тела, опускающегося в ил на дно Хугли? При виде рыб, рвущих чьи-то глаза и мягкие ткани? Что еще можно сказать, когда видишь все это и не испытываешь ни тревоги, ни страха, а лишь слабый интерес? Таковы впечатления, мистер Лузак. Так выглядит вызывающий страх процесс умирания…, такой же банальный, как и все неизбежные процессы, составляющие наше жалкое существование.
Не знаю, в течение какого времени пролежало там мое тело, становясь единым целым с речным илом, прежде чем волны или, возможно, кильватерная струя какого-то судна вынесла мою ненужную оболочку на берег. Дети нашли меня. Они тыкали в меня палочками и смеялись, когда те проникали в мою плоть. Потом пришли капалики. Они отнесли меня – осторожно, хотя такие понятия в то время для меня были пустым звуком, – в один из своих многочисленных храмов.
Я проснулся в объятиях Кали. Она – единственное божество, бросающее вызов смерти и времени. Она воскресила меня тогда, мистер Лузак, но лишь для своих собственных потребностей. Лишь для своих собственных потребностей. Как видите. Темная Мать не сочла нужным избавить меня от бремени недуга, когда вновь вдохнула в меня жизнь.
– Каковы же были эти потребности, мистер Дас? – спросил я.
Безгубая гримаса поэта выглядела вымученной попыткой улыбнуться.
– И так должно быть очевидно, на что ушли мои слабые силы, – ответил Дас. – Я – поэт богини Кали. И я, недостойный, служу ей в качестве поэта, жреца и воплощения.
В течение всего разговора какая-то часть меня испытывала ощущение отстраненного наблюдения, о котором упоминал Дас. Казалось, словно эта доля моего сознания парит под потолком и следит за диалогом с холодным спокойствием, граничащим с безразличием. Другая часть моего «я» хотела истерически рассмеяться, закричать, перевернуть стол в близком к ярости неверии и бежать из этой гнусной темноты.
– Такова моя история, – произнес Дас. – Что скажете, мистер Лузак?
– Я скажу, что из-за болезни вы сошли с ума.
– Да-а-а?
– Или что вы в полном рассудке, но должны играть роль для кого-то.
Дас ничего не сказал, но метнул в сторону угрюмый взгляд.