– Еще одна неувязка с вашей историей, – произнес я, удивившись твердости своего голоса. – Какая же?
– Если ваше…, ваше тело было обнаружено только в прошлом году, я сомневаюсь, что от него что-то осталось. За семь-то лет.
Голова Даса дернулась вверх, как у какого-то кошмарного чертика из шкатулки. В занавешенной темноте послышался скребущий звук.
– Да? И кто же вам сказал, что тело было обнаружено в прошлом году, мистер Лузак?
У меня перехватило горло. Не раздумывая, я заговорил:
– Как рассказывал мистер Муктанандаджи, именно тогда произошло мифическое воскрешение.
Горячий ветерок шевельнул пламя, и тени заплясали по разрушенному лицу Даса. Его страшная ухмылка осталась неизменной. Тени колыхнулись снова.
– А-а-а, – выдохнул Дас. Его перевязанная искалеченная рука рассеянным жестом скребла по столу. – Да-а, да-а-а. Бывают…, время от времени…, определенные изменения законов.
Подавшись вперед, я уронил руку поближе к камню. Мои глаза пытались разглядеть человеческое существо в этой прокаженной туше, сидевшей через стол от меня. Мой голос звучал горячо, настойчиво.
– Но почему, Дас? Ради Бога, скажите, почему? Почему капалики? Зачем эта эпическая непристойность о Кали, возвращающейся править миром, или о каком еще дерьме там понаписано? Когда-то вы были великим поэтом. Вы пели о правде и чистоте.
Мои слова мне самому казались неубедительными, но я не знал, как выразиться иначе.
Дас грузно откинулся назад. Дыхание с хрипом вырывалось из его открытого рта и ноздрей. Сколько можно прожить в таком состоянии? Там, где болезнь не уничтожила плоть, кожа выглядела почти прозрачной и хрупкой, как пергамент. Когда этот человек мог последний раз видеть солнце?
– В Богине есть великая красота, – прошептал он.
– Красота в смерти и разложении? Красота в насилии? Дас, с каких пор ученик Тагора поет гимн насилию?
– Тагор был слепцом! – Свистящий шепот обрел новую силу. – Тагор не видел. Может быть, только когда умирал. Может быть. Если б он смог тогда видеть, он обратился бы к ней, мистер Лузак. Все мы обратимся к ней, когда Смерть войдет в наш ночной приют и возьмет нас за руку.
– Бегство к какой бы то ни была религии не оправдывает насилия, – возразил я. – Это не оправдывает зло, о котором вы пели…
– Зло. Тьфу! – Дас выплюнул комок желтой мокроты на пол. – Вы ничего не знаете. Зло. Зла не существует. Насилия нет. Есть только власть. Власть – единственный великий организующий принцип вселенной, мистер Лузак. Лишь власть – априорная реальность. Все насилие – это попытка осуществить власть. Насилие есть власть. Все, чего мы боимся, мы боимся из-за того, что некая сила распространяет на нас свою власть. Все мы желаем свободы от такого страха. Все религии являются попытками достичь власти над силами, что способны управлять нами. Но Она – наше единственное прибежище, мистер Лузак. Лишь Пожирательница Душ способна наделить нас абхайа мудрами и лишить всех страхов, поскольку лишь она одна имеет конечную власть. Она – воплощение власти, силы вневременной и непостижимой.
– Это отвратительно, – сказал я. – Жалкое оправдание жестокости.
– Жестокости? – Дас расхохотался. Его смех напоминал грохот перекатывающихся камней в пустой посудине. – Жестокости? Наверняка даже сентиментальный поэт, который лепечет о нетленных истинах, должен знать, что так называемая жестокость есть единственная реальность, признаваемая вселенной. Жизнь питается насилием.
– Я этого не приемлю.
– Неужели? – Дас дважды моргнул. Медленно. – Вы ни разу не отведали вина власти? Вы ни разу даже не пытались осуществить насилие?
Я колебался. Не признаваться же ему, что большую часть своей жизни я провел, стараясь обуздать собственный норов. Бог ты мой, о чем мы говорим? Что я вообще здесь делаю?
– Нет, – сказал я.
– Чепуха.
– Это правда, Дас. Нет, я дрался несколько раз, но всегда стремился избежать насилия. – Мне было девять или десять лет. Cape – семь или восемь. В роще у опушки заповедника. «Снимай шорты! Быстро!»
– Это не правда. Каждый отведал кровавого вина Кали.
– Нет. Вы ошибаетесь. – Отвесил ей пощечину. Одну. Другую. Поток слез и медленное подчинение. Мои пальцы оставили красные следы на ее тонкой руке. – Лишь незначительные мелкие происшествия. Детские шалости.
– Не бывает незначительной жестокости, – сказал Дас.
– Это нелепо. – Ужасное, всеохватывающее возбуждение. Не просто от вида ее бледной наготы, от странной сексуальной привлекательности этой наготы. Нет, не только от этого. Из-за ее полной беспомощности. Ее покорности. Я мог делать все, что хотел.
– Посмотрим. Все, что хотел.
Дас тяжело поднялся. Я отодвинул назад свой стул.
– Вы опубликуете поэму? – Его голос потрескивал и шипел, как угольки в угасающем очаге.
– Наверное, нет, – ответил я. – Почему бы вам не поехать со мной, Дас? Вам не нужно оставаться здесь. Поедемте со мной. Опубликуете ее сами.
Однажды, когда мне было семнадцать лет, мой безмозглый двоюродный братец подбил меня сыграть в русскую рулетку с револьвером его отца. Он вставил один патрон и крутанул для меня барабан. Я помню ту секунду напускной бездумной бравады, когда поднял револьвер, поднес ствол к виску и нажал на курок. Боек тогда ударил по пустому гнезду, но с тех пор я и близко не хотел подходить к оружию. Теперь, среди калькуттской тьмы, я чувствовал, что вновь приставляю ствол к своей голове, не имея на то основательных причин. Молчание затянулось.
– Нет. Вы должны опубликовать ее. Это важно.
– Но почему? Неужели вы не можете отсюда уйти? Что они могут сделать вам из того, чего еще не сделали? Поедемте со мной, Дас.
Дас полуприкрыл глаза, и теперь существо передо мной больше не походило на человека. Могильным запахом несло от его лохмотьев. Позади меня из темноты уже совершенно отчетливо доносились какие-то звуки.
– Я решил остаться здесь. Но очень важно, чтобы вы доставили «Песнь Кали» в вашу страну.
– Почему? – снова спросил я.
Язык Даса напоминал маленького розового зверька, который касался лоснящихся зубов и шмыгал затем назад.
– Это больше, чем просто заключительная работа. Считайте это объявлением. Объявлением о рождении. Вы опубликуете мою поэму?
Молчание длиной в десять ударов сердца привело меня на край какой-то темной непонятной ямы. Потом я слегка наклонил голову.
– Да, – сказал я. – Она будет опубликована. Возможно, не полностью, но свет она увидит.
– Хорошо, – произнес поэт и направился к выходу. Потом он остановился в неуверенности и обернулся почти застенчиво. Впервые я услышал в его голосе нотки человеческой тоски:
– Есть еще…, еще кое-что, мистер Лузак.
– О чем вы?
– Но тогда вам придется вернуться сюда. При мысли о том, что я буду вынужден еще раз войти в эту гробницу, после того как сейчас покину ее, у меня чуть не подкосились ноги.
– О чем речь?
Он слабо махнул рукой в сторону все еще лежавших на столе «Зимних духов».
– У меня почти нечего читать. Они…, те, кто заботится о моих нуждах…, иногда достают мне книги, когда я точно определяю названия. Но часто они приносят не те книги. А я так мало знаю о новых поэтах. Не могли бы вы…, если это возможно…, несколько книг на свое усмотрение?
Старик сделал три шатких шага вперед, и на какое-то страшное мгновение я решил, что он собирается схватить своими гнилыми лапами меня за руку. Он остановился, прервав движение на середине, но его поднятые, замотанные руки выглядели еще трогательнее в этом жесте умоляющей беспомощности, – Да, я раздобуду для вас несколько книг, – Но сюда не вернусь, подумал я. Я отдам несколько книг вашим друзьям-кападиклм, но только не возвращаться.
Но не успел я высказать эту мысль вслух, как Дас заговорил снова.
– Особенно мне хотелось бы прочитать произведения этого нового американского поэта, Эдвина Арлингтона Робинсона, – заторопился он. – Я читал лишь одну его новую поэму «Ричард Кори», но финал ее настолько прекрасен, настолько отвечает моему теперешнему положению, моим личным устремлениям, что я постоянно об этом мечтаю. Не могли бы вы принести что-нибудь этакое?