– Потом нам сказали перейти на другой рейс до Дели с посадками в Бенаресе и Хаджурахо. Я бы как раз успела на «Пан Ам», если бы мы вылетели вовремя.
– Но не вылетели, – ровным голосом сказал я.
– Конечно, нет. А наш багаж так и не перегрузили. И все же я планировала улететь на семь тридцать рейсом на Бомбей, а оттуда на «Би-Эй» до Лондона, но самолету из Бомбея пришлось садиться в Мадрасе из-за неисправности посадочных огней в калькуттском аэропорту. Рейс перенесли на одиннадцать, но я, Бобби, так устала, а Виктория проплакала несколько часов…
– Я понимаю.
– Ах, Бобби, я все названивала и названивала, но тебя не было. Администратор обещал передать то, что я просила.
– Он не передал, – заметил я. – Я видел его, когда вошел, но он ничего не сказал. Амрита вполголоса выругалась.
– Он же обещал.
Она никогда не прибегала к ругательствам, если только не могла воспользоваться непонятным языком. Она знала, что я не говорю по-русски. Чего она не знала, так это того, что именно это русское непристойное выражение охотно употреблял мой дедушка-поляк, чтобы охарактеризовать всех русских.
– Не важно, – сказал я. Это меняет все дело.
– Прости, но у меня все мысли были только о холодном душе, о том, чтобы покормить Викторию и чтобы лететь с тобой завтра.
– Правильно, – сказал я.
Подойдя к ней, я поцеловал ее в лоб. Не помню, чтобы видел Амриту хоть раз такой расстроенной.
– Все хорошо. Завтра утром уедем. Я снова бросил взгляд на часы. 9:08.
– Сейчас вернусь.
– Ты уходишь?
– Да, на несколько минут. Надо передать кое-кому эти книги. Совсем недолго, малышка. – Я стоял в дверях. – Слушай, проверь, чтобы все было закрыто и накинь цепочку, ладно? Не открывай никому, только мне. Если телефон зазвонит, пусть звонит. Не бери трубку. Договорились?
– Но почему? Что…
– Сделай то, что я сказал, черт побери. Я вернусь минут через тридцать. Амрита, пожалуйста, сделай, о чем я прошу. Объясню потом.
Я шагнул было прочь, но остановился, увидев, как Виктория дрыгает ручками и ножками на одеяле, на которое ее уложила Амрита, чтобы переодеть. Я прошел в комнату, подбросил дочку в воздух, подул в голый животик. Она была голенькая, мягкая, ерзала от избытка чувств. Улыбнулась мне во весь рот и потянулась пухленькими ручонками к моему носу. От нее пахло детским шампунем, а кожа была невообразимо нежной. Я уложил дочь на спинку и сделал ее ножонками велосипед.
– Присмотри за мамочкой, пока я не вернусь. Ладно, маленькая?
Я снова поцеловал ее в животик, коснулся щеки Амриты и быстро вышел.
К Калигхат я так и не попал. Только я вышел из гостиницы и начал соображать, как избавиться от книги Даррелла, рядом со мной остановился черный «премьер». За рулем сидел коренастый в хаки. Какой-то незнакомец открыл заднюю дверь.
– Садитесь, пожалуйста, мистер Лузак.
Я отступил назад, прижав пакет с книгами к груди.
– Я…, я собирался пойти…, встретиться с кем-то возле Калигхат, – глупо сказал я.
– Садитесь, пожалуйста.
На несколько секунд я застыл как вкопанный. Потом посмотрел сначала в одну, потом в другую сторону вдоль улицы. До входа в гостиницу было всего шагов двадцать. Молодые, состоятельные на вид супруги-индийцы смеялись, стоя под навесом, а портье в это время выносили их багаж из серого «мерседеса».
– Вот, – сказал я. – Это то, что я ему обещал. Завернув верхнюю часть пакета, я протянул его человеку на заднем сиденье.
Он даже не шевельнулся, чтобы забрать книги.
– Пожалуйста, садитесь, мистер Лузак.
– Но зачем?
Он вздохнул и потер нос.
– Поэт хочет вас видеть. Это ненадолго. Он сказал, что вы согласны.
Плотный водитель нахмурился и повернулся в полоборота, как бы желая что-то сказать. Человек сзади слегка прижал ладонью его запястье и снова заговорил.
– У поэта есть нечто, что он хотел бы вам передать. Садитесь, пожалуйста.
Я удивился сам себе, когда пригнул голову, чтобы забраться в машину. Дверца захлопнулась, и мы влились в автомобильный поток. В калькуттскую ночь.
Дождь и свет. Шоссе, примыкающие улицы, переулки и раскисшие колеи возле нагроможденных развалин. Мерцание фонарей и отражения городских огней. И среди всего этого я ждал, что капалика обратится ко мне и потребует книги для проверки. И еще я ждал, что вслед за этим последуют крики и удары.
Мы ехали в молчании. Пакет с книгами лежал у меня на коленях, а я сидел, повернувшись к окну, хотя, как помню, кроме своего бледного отражения, видел совсем немного. Наконец, мы остановились перед высокими железными воротами. Где-то неподалеку две долговязые кирпичные трубы извергали в небо пламя. Днем я приходил сюда с другой стороны. Из пелены мороси возник человек в черном, открыл ворота и пропустил нас.
Фары высвечивали пустые кирпичные строения, железнодорожные ветки и небольшую горку грязи, на которой валялся заброшенный грузовик, полузаросший бурьяном. Остановились мы перед широкой дверью, освещенной желтой лампочкой. На свету кружилась мошкара.
– Выходите, пожалуйста. Внутри было много дверей и коридоров. К нам присоединились двое в черном с фонариками. Откуда-то доносились приглушенные звуки ситара и барабанный бой. Наверху узкой лестницы мы остановились, и люди в черном резко обратились к водителю. Потом начался обыск.
Один из них взял пакет с книгами. Я покорно стоял, пока грубые руки похлопывали меня по бокам, ощупывали бедра, скользили вверх-вниз по ногам. Водитель открыл пакет и достал верхние три книжки в бумажных обложках. Он перелистал их почти сердито, швырнул обратно и извлек из пакета книгу побольше, в переплете. Он показал ее остальным. Это был не Даррелл. Человек в хаки бросил ее обратно, завернул пакет и отдал мне, не говоря ни слова.
Я остался на месте. Ко мне возвращалась способность дышать.
Капалика в черном махнул фонариком, и я последовал за ним по еще одной короткой лестнице, а потом направо, по узкому проходу. Он открыл дверь, и я вошел.
Комната была не больше той, где мы встретились в первый раз, но здесь не было штор. Керосиновая лампа стояла на деревянной полке рядом с фарфоровой чашкой, деревянными мисками, несколькими книгами и бронзовой статуэткой Будды. Странно, что воплощение Кали держит у себя изображение Будды.
На полу рядом с низким столиком, сгорбившись и скрестив ноги, сидел Дас. Он изучал тонкую книжечку, но поднял взгляд при моем появлении. Более яркий свет делал его недуг еще очевиднее. – А, мистер Лузак.
– Это я, мистер Дас.
– Очень любезно, что вы пришли еще раз. Я оглядел комнатушку. Открытая дверь сзади вела в темноту. Откуда-то доносился запах ладана. Я едва слышал нестройное бренчание ситара.
– Это книги? – спросил Дас, сделав, неуклюжий жест замотанными в тряпки руками.
– Да.
Я опустился на колени на деревянный пол и положил пакет на столик. Жертвоприношение. Фонарь зашипел. Зеленовато-желтый свет освещал чешуйчатые пятна разложения на правой щеке поэта. Глубокие борозды на голове казались белыми в сравнении с темной кожей. Сгустки слизи закрывали изуродованные ноздри Даса, и свист его дыхания отчетливо слышался на фоне шипения лампы.
– А-а-а, – вздохнул Дас. Он почти благоговейно положил руки на мятую бумагу. – Книжная торговля Мэнни. Да, мистер Лузак, когда-то я был хорошо с ним знаком… Как-то во время войны я продал Мэнни свое собрание романтической поэзии, поскольку не хватало денег на жилье. Он отложил книги до тех пор, пока я не смог выкупить их через несколько лет.
Большие, влажные глаза Даса вновь остановились на мне. И я в очередной раз невольно испытал потрясение от застывшего в них сознания боли.
– Вы принесли мне Эдвина Арлингтона Робинсона?
– Да, – ответил я. Голос мой дрожал, и я резко прокашлялся. – Не уверен, что ставлю его столь же высоко, как вы. Возможно, вы измените свое мнение. Его «Ричард Кори» недостоин поэта. Здесь нет надежды.