Он уже почти скрылся в тени. Я шагнул в бледный круг света от фонаря.
– Остановитесь! Санджай, остановитесь! Он застыл на месте. Потом повернулся и медленно сделал два шага в мою сторону. Его длинные пальцы, казалось, судорожно подергиваются.
– Что вы сказали, мистер Лузак?
– Санджай, – повторил я, но на этот раз почти шепотом. – Ведь я не ошибаюсь, да?
Он стоял, имея вид эдакого василиска со спутанным венцом темных волос, служивших обрамлением страшного взгляда. Потом у него на лице появилась улыбка, становившаяся все шире, пока не переросла в нечто худшее, чем акулий оскал. Это была ухмылка голодного вурдалака.
– Я ведь не ошибся, Санджай? – Я замолчал, чтобы перевести дыхание, не зная, что сказать дальше.
Но мне нужно было что-то сказать – хоть что-нибудь, – чтобы припугнуть его. – Какую игру вы ведете, Санджай? Что происходит, черт возьми?
Он не шевелился несколько секунд, и я почти ожидал безмолвного броска, тянущихся к моему горлу длинных пальцев. Вместо этого он откинул голову и рассмеялся.
– Да-да, – сказал он. – Есть много игр, мистер Лузак. Эта игра еще не закончена. До свидания, мистер Лузак.
Он повернулся и быстро зашагал в темноту.
Глава 14
Калькутта – ужасный камень в моем сердце.
Если бы я поймал такси раньше… Если бы я поехал прямо в гостиницу…
До гостиницы я добирался около часа. Поначалу я брел от улицы к улице, стараясь держаться в тени, застывая на месте, как только видел, что ко мне кто-то приближается. В одном месте я пробежал через пустой двор, чтобы попасть на широкий проспект, с которого доносился шум машин.
Из темного прохода навстречу мне вышел человек. Я завопил, отскочил назад, инстинктивно подняв кулаки. Я вскрикнул еще раз, когда мой мизинец попробовал согнуться с остальными пальцами левой руки. Человек – старик в лохмотьях с красной банданой вокруг головы – отшатнулся, одновременно произнеся «Баба», и сам испустил вопль от страха. Двор мы покидали в противоположных направлениях.
Я вышел на проспект и увидел проезжающие грузовики, рыкающие среди велосипедистов легковушки и, что больше всего порадовало, автобус, медленно кативший по улице. Я забарабанил по борту машины, страстно желая в нее забраться. Водитель только часто заморгал, когда я вывалил ему полный карман монет. Кроме положенной платы за проезд там набирался, должно быть, его заработок за несколько дней в американских деньгах.
Автобус был битком набит, и я протиснулся между стоявшими пассажирами, чтобы подыскать местечко, не так заметное с улицы. Ремней не было. Вцепившись в металлическую штангу, я повис на ней, пока автобус, раскачиваясь и гремя коробкой передач, ехал от остановки к остановке.
На некоторое время я впал в полудрему. После сверхнапряжения последних нескольких часов во мне не осталось ничего, кроме желания стоять здесь и пребывать в безопасности. Мы миновали не один квартал, прежде чем я заметил, что вокруг меня образовалось широкое пустое пространство, а остальные пассажиры смотрят на меня во все глаза.
Американца, что ли, никогда не видели? – подумал я. Потом я оглядел себя. Моя промокшая одежда неимоверно воняла отбросами, по которым мне пришлось пробираться. Рубашка была разорвана по меньшей мере в двух местах, и никто бы не догадался, что она когда-то отличалась белизной. На руках запеклась корка нечистот, а правое предплечье еще благоухало моей блевотиной. Мизинец на левой руке торчал под немыслимым углом. Судя по ощущениям в районе лба и брови, у меня там начинал проявляться заметный синяк, а засохшая кровь по-прежнему украшала бровь, веко и щеку. Нет сомнений, что мои волосы и выражение лица являли собой куда более дикое зрелище, чем даже Кришна на пике своего безумия.
– Привет, – сказал я, неуклюже махнув пассажирам. Женщины закрыли лица краями сари, а вся толпа отпрянула, пока водитель не заорал, чтобы на него не напирали.
Тут меня стукнуло. Где я оказался, черт возьми? Насколько я знал, это мог быть ночной экспресс на Нью-Дели. В любом случае очень велики были шансы, что я еду не туда, куда надо.
– Кто-нибудь говорит по-английски? – спросил я. Глазеющие пассажиры отступили от меня еще дальше. Наклонившись, я стал всматриваться в зарешеченное окно. Через несколько кварталов я увидел залитый неоновым светом фасад гостиницы или кафе. Здесь же стояли несколько черных и желтых такси.
– Стой! – закричал я. – Я здесь выйду. Я протиснулся сквозь быстро расступающуюся толпу. Водитель со скрежетом затормозил посреди улицы. Дверь отсутствовала. Толпа освободила мне проход.
Я несколько минут спорил с таксистами, прежде чем вспомнил, что бумажник остался при мне. Трое водителей лишь взглянули на меня и решили, что я не стою их времени. И только после этого я, спохватившись, достал бумажник и повертел двадцатидолларовой банкнотой. Все трое вдруг разулыбались, стали кланяться и открыли для меня дверцы своих машин.
Забравшись в первую же машину, я произнес «Отель Оберой» и закрыл глаза. Мы помчались по лоснящимся от дождя улицам.
Через несколько минут я обнаружил, что часы все еще на мне. Циферблат было трудно разглядеть, но когда мы проезжали освещенный перекресток, я разобрал все-таки, который час. 11:28…, но это невозможно! Значит с тех пор, как меня привезли на машине к Дасу, прошло всего два часа? А кажется, миновала целая жизнь. Я постучал по стеклу, но секундная стрелка передвигалась исправно.
– Быстрее! – сказал я водителю.
– Атча! – радостно откликнулся он. Ни один из нас не понял другого.
Администратор увидел, как я вхожу в вестибюль, и уставился на меня с выражением ужаса. Он поднял руку.
– Мистер Лузак!
Я помахал ему и вошел в лифт. Мне не хотелось с ним разговаривать. Прилив энергии и бездумное возбуждение сменились тошнотой, усталостью и болью. Прислонившись к стенке кабины лифта, я придержал левую руку. Что я скажу Амрите? Мозги ворочались с трудом, и я остановился на самом простом: меня ограбили. Когда-нибудь я расскажу ей все остальное. Может быть.
Несмотря на полночный час, в коридоре толпились люди. Дверь нашего номера была открыта, словно там идет гулянка. Потом я увидел портупеи на двух полицейских и знакомые бороду и тюрбан инспектора Сингха. Амрита позвонила в полицию. Ведь я сказал, что вернусь через полчаса.
Несколько человек повернули головы в мою сторону, а инспектор Сингх шагнул мне навстречу. Я начал придумывать детали ограбления – ничего настолько серьезного, чтобы продержать нас в Калькутте еще один день! – и помахал полицейскому почти беспечно.
– Инспектор! Кто сказал, что полицейского не сыскать, когда он нужен?
Сингх ничего не ответил. Затем представшая глазам сцена дошла до моего истощенного мозга. Другие постояльцы отеля толклись вокруг, глядя на открытую дверь нашего номера. Открытую дверь.
Я бросился мимо инспектора в номер. Не знаю, что я ожидал увидеть, но мое бешено колотившееся сердце стало успокаиваться, когда я обнаружил, что Амрита сидит на кровати и беседует с полицейским, который что-то строчит в блокноте.
Напряжение отпустило меня, и я привалился спиной к двери. Все было хорошо. Потом Амрита взглянула на меня, и по вымученному спокойствию ее бледного, абсолютно бесстрастного лица я понял, что все не хорошо. И, возможно, никогда хорошо не будет.
– Они забрали Викторию, – сказала Амрита. – Они украли нашего ребенка.
– Почему ты ее впустила? Я же говорил тебе никого не впускать. Почему ты ее впустила?
Этот же вопрос я уже задавал три раза. Амрита трижды отвечала. Я сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Руки я положил на поднятые колени. Белел торчавший сломанный палец. Амрита сидела очень прямо на краю кровати, чопорно положив ладонь на ладонь. Инспектор Сингх устроился неподалеку на стуле с прямой спинкой, внимательно изучая нас обоих. Дверь в коридор закрыли.