Эйб Бронштейн приехал на день в конце октября.
Он был на похоронах, но наше общение тогда ограничилось соболезнованиями. Поговорил я с ним в другой раз: это был поздний, бестолковый телефонный разговор, после того, как я напился. Эйб слушал почти час, а потом мягко сказал: «Иди спать, Бобби. Ложись спать».
В то октябрьское воскресенье мы сидели в гостиной с сухим вином и обсуждали, как удержать «Другие голоса» на плаву, а также шансы на успех новой программы Картера по экономии энергии, направленной на устранение нехватки топлива. Амрита вежливо кивала, время от времени улыбалась, оставаясь где-то бесконечно далеко в течение всего разговора.
Эйб предложил прогуляться по лесочку за домом. Я удивленно заморгал. Эйб ненавидел любые физические нагрузки. В этот чудесный осенний день на нем было то же, что и обычно: серый мятый костюм, узенький галстучек и черные туфли с загнутыми носами.
– С удовольствием, – ответил я без малейшего энтузиазма, и мы направились по тропинке в сторону пруда.
Лес стоял во всей красе. Тропинку устилал слой ярко-желтых листьев с вязов, а на каждом повороте мы ступали в целые охапки пламенеющей красной листвы кленов и сумаха. На кустах боярышника виднелись и колючки, и маленькие осенние плоды. На фоне ослепительно голубого неба белела береза. Эйб достал из кармана пальто наполовину выкуренную сигару и, рассеянно пожевывая ее кончик, шел с опущенной головой.
Мы прошли примерно две трети круга мили в полторы и приближались к гребню небольшого холма, возвышавшегося над дорогой. Здесь Эйб присел на поваленную березу и начал методично вытряхивать из своих башмаков грязь и кусочки веток. Я сел неподалеку и оглянулся на пруд, входной канал которого мы только что миновали.
– Рукопись Даса все еще у тебя? – внезапно спросил Эйб.
– Да.
Если бы он сейчас попросил поэму для «Других голосов», то независимо от моего согласия или отказа, нашей дружбе пришел бы конец.
– Гм. – Эйб кашлянул и сплюнул. – Ребята из «Харперс» не выступают из-за того, что ты не пишешь статью?
– Нет. – Где-то за дорогой я услышал стук дятла. – Я вернул им аванс. Но они все-таки настояли на том, чтобы взять на себя хотя бы дорожные расходы. Ты же знаешь, Морроу у них больше не работает.
– Угу. – Эйб прикурил сигару. Запах дыма отлично сочетался с осенней свежестью. – Еще не решил, что будешь делать с этой долбаной поэмой?
– Нет.
– Не печатай ее, Бобби. Нигде. Никогда.
Он бросил еще дымящуюся спичку в кучу листвы.
Я подобрал ее и зажал между пальцами.
– Нет, – сказал я.
Мы немного помолчали. Налетел прохладный ветерок и взметнул хрупкие листья. Далеко в северном направлении громко верещала на кого-то белка.
– А ты знал, Бобби, что во время войны я потерял почти всю семью? – неожиданно спросил Эйб, не глядя на меня.
– Нет. Не знал.
– Да. Мама выбралась, потому что они с Яном оказались в Лондоне по пути ко мне. Ян вернулся, чтобы попробовать вытащить Мойшу, Мутти и всех остальных. Больше их не видели.
Я ничего не сказал. Эйб выдохнул дым от сигары в голубое небо.
– Я упоминаю об этом, Бобби, потому что потом все кажется таким неизбежным. Понимаешь, о чем я?
Тебе все время кажется, что ты мог бы все изменить, но не сделал этого…, вроде того, когда забываешь что-то сделать, а потом все срабатывает, как часы. Ты меня понимаешь?
– Да.
– Но во всем этом нет неизбежности, Бобби. Просто не повезло, вот и все. Здесь нет ничьей вины. Ничьей, кроме тех ублюдков, которые все это устроили.
Я долго сидел молча. Вокруг нас кружились листья, добавляя свою печальную прелесть к уже раскинувшемуся ковру из листвы.
– Не знаю, Эйб, – заговорил я в конце концов. У меня так першило в горле, что трудно было продолжать. – Я все делал не правильно. Не надо было брать их с собой. Не надо было оставлять их одних, когда стало ясно, что все пошло наперекосяк. Надо было убедиться, что самолет взлетел. И я ничего не понимаю до сих пор. Кто виноват? Кто они такие? Кто такой Кришна? Что выигрывала эта самая Камахья… Какую роль она играла? Но хуже всего это то, что я сделал непростительную глупость, передав Дасу пистолет, когда…
– Два выстрела, – перебил Эйб.
– Что?
– Ты говорил, когда звонил, что слышал два выстрела.
– Ну да, пистолет-то автоматический.
– И что из того? Думаешь, что после того, как вышибешь себе мозги, сделаешь еще один выстрел для верности? Так?
– К чему ты клонишь, Эйб?
– Ты не убивал Даса, Бобби. Дас не убивал Даса. Возможно, у кого-нибудь из его друзей-капаликов имелись причины, чтобы все обернулось именно так. А твой приятель Кришна… Санджай…, или как его там…, может, он просто хотел ненадолго стать поэтом номер один.
– А почему…
Я остановился и посмотрел на кружившую в восходящем потоке воздуха чайку в нескольких сотнях футов над нами.
– Но какое отношение ко всему этому имела Виктория? Господи, Эйб…, зачем могла понадобиться ее смерть? Я ничего не понимаю.
Эйб поднялся и снова сплюнул. К его одежде прицелились кусочки коры.
– Пойдем, Бобби, а? Мне еще надо успеть на автобус до Бостона, а там сесть на этот чертов поезд.
Я первым начал спускаться с холма, но Эйб поймал меня за руку.
– Бобби, ты должен уяснить одну вещь. Тебе не надо ничего понимать. Ты все равно не поймешь. Но и не забудешь. Не думай, что забудешь…, нет, не сможешь. Но тебе надо держаться. Слышишь? День за днем, но надо держаться. Иначе победят ублюдки. Мы не можем им этого позволить, Бобби. Ты меня понимаешь?
Я кивнул и быстро зашагал по еле заметной тропинке.
Второго ноября я получил коротенькое письмо от инспектора Сингха. В нем сообщалось, что подозреваемый молодой человек, Шугата Чоудри, не предстанет перед судом. Во время содержания в тюрьме Хугли Чоудри «подвергся противозаконному обращению». Другими словами, кто-то затолкал ему во сне полотенце в глотку. Суд над женщиной по имени Деви Чоудри начнется, как ожидалось, через месяц. Сингх обещал держать меня в курсе. Больше я не получал от него никаких вестей.
В середине ноября, вскоре после первого сильного снегопада в ту суровую зиму, я перечитал рукопись Даса, в том числе и заключительные сто страниц, что не успел прочесть в Калькутте. Краткое резюме Даса оказалось точным: это было объявлением о рождении. Для понимания сути я бы порекомендовал «Второе пришествие» Йетса. Йетс был поэтом получше.
Мне пришло в голову, что мои колебания относительно дальнейшей судьбы рукописи Даса странным образом напоминают трудности, испытываемые парсами в определении участи своих покойников. Парсы, вымирающее меньшинство в Индии, почитают землю, воздух, огонь и воду настолько священными, что не желают осквернять их телами своих мертвецов. Они нашли остроумное решение. Давным-давно Амрита рассказывала мне о расположенной в одном из парков Бомбея Башне Молчания, над которой в терпеливом ожидании кружатся стервятники.
Я не стал сжигать рукопись, потому что не хотел, чтобы дым, точно от жертвенного костра, поднимался к тому темному созданию, которое, как я чувствовал, ждало за хрупкими стенками моего рассудка.
Мое решение, в конечном итоге, оказалось куда прозаичнее Башни Молчания. Я вручную порвал на кусочки несколько сотен листов, ощущая исходящую от бумаги калькуттскую вонь, а потом запихал клочки в мусорный мешок, добавив туда еще и некоторое количество гнилых овощей, чтобы отпугнуть любителей покопаться в отбросах. Я проехал несколько миль до большой свалки и там проводил взглядом черный мешок, скатившийся по крутому склону из мусора и пропавший из виду в большой луже грязной жижи.
Уже на обратном пути я понял, что, избавившись от рукописи, я не заглушил Песнь Кали, отдающуюся эхом у меня в рассудке.