Мы с Амритой так и жили в том же доме. Советы и продолжающиеся выражения сочувствия со стороны наших друзей причиняли нам немало страданий, но с наступлением морозной зимы мы все реже виделись с кем бы то ни было. Все реже виделись мы и друг с другом.
Амрита решила закончить диссертацию и втянулась в жесткий распорядок дня, состоявший из раннего подъема, занятий со студентами, работы в библиотеке, разбора бумаг вечерами, исследовательской работы и раннего отхода ко сну. Я вставал очень поздно и часто уходил из дома, чтобы где-нибудь поужинать и провести большую часть вечера. Когда часов в десять вечера Амрита заканчивала работать в кабинете, его занимал я и читал там до утра. В эти сумрачные зимние месяцы я глотал все подряд: Шпенглера, Росса Макдональда, Малькольма Лаури, Гегеля, Стэнли Элкина, Брюса Кэттона, Йена Флеминга и Синклера Льюиса, Я перечитывал классику, десятилетиями стоявшую нетронутой на моих полках, и приносил домой бестселлеры. Я читал без разбора.
В феврале один мой приятель предложил мне временную преподавательскую работу в одном небольшом колледже к северу от Бостона. Я согласился. Поначалу я приезжал домой каждый день, но вскоре снял небольшую меблированную квартирку неподалеку от студенческого городка и стал приезжать в Эксетер только на выходные. Довольно часто я не появлялся и на выходные.
Мы с Амритой никогда не говорили о Калькутте. Мы никогда не упоминали имени Виктории. Амрита уходила в мир теории чисел и Булевой алгебры. Этот мир выглядел вполне подходящим для нее: мир, в котором соблюдаются правила, а таблицы истинности могут быть логически обоснованы. Я остался вне этого мира, не имея ничего, кроме громоздкого лингвистического инструментария и неповоротливой, бессмысленной машины реализма.
В колледже я проработал четыре месяца и мог бы вообще не вернуться в Эксетер, если бы мне не позвонил один знакомый и не сообщил, что Амрита побывала в больнице. Врачи определили у нее острое воспаление легких, осложненное истощением. В больнице она провела восемь дней и целую неделю после этого была слишком слаба, чтобы подниматься дома из постели. Все это время я оставался с ней; необременительные заботы по уходу вызвали во мне отзвуки былой нежности. Но потом она объявила, что чувствует себя лучше, и в середине июня снова уселась за компьютер, а я вернулся в свою квартирку. Я ощущал нерешительность и потерянность, словно во мне все шире разверзалась некая огромная черная дыра, постепенно меня засасывавшая.
Тогда же, в июне, я купил «Люгер».
В апреле меня пригласил в свой стрелковый клуб Рой Беннет, невысокий молчаливый профессор биологии, с которым я познакомился в колледже. Много лет я был сторонником законов по контролю за оружием и с отвращением относился к стрелковому оружию вообще, но к концу того учебного года большинство суббот я стал проводить с Беннетом в тире. Даже дети здесь вполне профессионально, как мне казалось, освоили стойку на широко расставленных ногах для стрельбы с двух рук, знакомую мне лишь по кинофильмам. Когда кому-нибудь требовалось заменить мишень, все учтиво разряжали оружие и с улыбкой отходили от линии огня. Многие мишени имели очертания человеческой фигуры.
Когда я выразил желание приобрести пистолет в личное пользование, Рой улыбнулся с тихой радостью добившегося успеха миссионера и посоветовал купить для начала спортивный пистолет 22-го калибра. Я кивнул в знак согласия, и на следующий день потратил немалую сумму на коллекционный «Люгер» калибра 7,65 мм. Продавшая мне пистолет женщина сказала, что он был предметом гордости и радости ее покойного мужа. За те же деньги я получил в придачу еще и симпатичный оружейный ящичек.
Я так и не освоил понравившуюся мне стойку для стрельбы с обеих рук, но зато вполне профессионально научился делать дырки в мишени с расстояния в двадцать ярдов. Я не имел представления, о чем думают или что чувствуют другие, когда пуляют по вечерам, но каждый раз, поднимая смазанную, отбалансированную машину, я ощущал проходящий по мне ток заключенной в ней энергии, напоминающий дозу крепкого виски. Медленное, осторожное нажатие спускового крючка, оглушительный выстрел, прокатывающаяся по напряженной руке отдача возбуждали во мне нечто, близкое к экстазу.
Как-то на выходные, после выздоровления Амриты, я привез «Люгер» с собой в Эксетер. Однажды поздно вечером она спустилась вниз и увидела, как я верчу в руках свежесмазанный заряженный пистолет. Она ничего не сказала, но долго смотрела на меня, прежде чем снова подняться к себе. Утром мы об этом не вспоминали.
– В Индии появилась новая книга. Писк моды. Кажется, эпическая поэма. Полностью про Кали, одну из их богинь-покровительниц, – сказал книготорговец.
Я приехал в Нью-Йорк на вечеринку в Даблдей, привлеченный возможностью выпить на халяву, а не чем-нибудь другим. Я находился на балконе, раздумывая, не взять ли четвертую дозу виски, как вдруг услышал разговор книготорговца с двумя коллегами. Я подошел к нему, взял под руку и отвел в угол балкона. Он только что вернулся с ярмарки в Дели. Он не знал, кто я такой. Я объяснил, что я поэт, интересующийся современной индийской литературой.
– Боюсь, что не смогу подробно рассказать об этой книге, – сказал он. – Я упомянул о ней, потому что это вряд ли будет здесь хорошо продаваться. Просто длинная поэма, вот и все. Как мне кажется, ею увлеклись индийские интеллектуалы. Нас это, конечно, не заинтересует. Поэзия у нас никогда хорошо не расходилась, особенно если…
– Как она называется? – перебил я.
– Как ни странно, название я запомнил, – ответил он. – «Калисамбвха» или «Калисавба», что-то в этом роде. А запомнил я это название, потому что работал как-то с девушкой по имени Келли Саммерс и заметил, что…
– Кто автор?
– Автор? К сожалению, не припоминаю. Я и книгу-то запомнил лишь потому, что у издателя была большая экспозиция, но никаких наглядных материалов. Понимаете? Просто огромная куча книг. А эта голубая обложка потом мне попадалась во всех книжных лавках гостиниц в Дели. Вы не бывали в Индии?
– Дас?
– Что?
– Имя автора не Дас?
– Нет, не Дас. Во всяком случае, мне кажется, что не Дас. По-моему, что-то типично индийское и труднопроизносимое.
– Может быть, его звали Санджай?
– К сожалению, не помню, – ответил торговец, начиная раздражаться. – Послушайте, разве это имеет какое-нибудь значение?
– Нет, – сказал я, – это не имеет никакого значения.
Оставив его, я облокотился на ограждение балкона. Когда через два часа над зазубренным городским пейзажем взошла луна, я все еще стоял на том же месте.
Фотографию я получил в середине июля. Еще не разглядев штамп, я уже знал, что письмо из Индии. От тонкого конверта исходил запах страны. Штамп был калькуттским. Я встал под большой березой в конце подъездной дорожки и открыл конверт.
Сначала я увидел подпись на обороте фотографии. «Дас жив» и больше ничего. Фотография была черно-белой, зернистой; из-за не правильного использования вспышки люди на переднем плане почти не пропечатались, в то время как те, что находились сзади, представляли собой лишь затемненные силуэты. Даса, однако, можно было узнать сразу. Лицо его покрывали струпья, нос был изуродован, но проказа не так бросалась в глаза, как во время наших встреч. На нем была белая рубашка, а рука простиралась в профессорском жесте.
Восемь мужчин на фотографии восседали на подушках вокруг низенького столика. Вспышка высветила за спиной Даса облупившуюся краску на стене и несколько грязных чашек на столике. Лица двоих мужчин были хорошо освещены, но я их не узнал. Мой взгляд перешел на фигуру человека, сидевшего справа от Даса. Лицо было слишком темным, чтобы различить черты, но, благодаря выгодному ракурсу, я узнал хищный клювообразный нос и торчащие темным нимбом волосы.