Пусть это начнется здесь.
Со все еще зажмуренными глазами я увидел, как передо мной, словно раскрывающиеся двери, словно утроба громадного зверя, каковым и был этот город, разворачиваются события следующих нескольких минут, и я чувствовал, как во мне распускается темный цветок, и как я затем поднимаю холеное совершенство «Люгера», а потом начинается действо и мощь оружия протекает по моей руке, вливается в меня и исходит из меня во вспышках пламени в ночи; и падают бегущие силуэты, а я вставляю с ласкающим слух щелчком в пистолет новую обойму, и из меня изливаются боль и мощь; а бегущие фигуры падают, и плоть отлетает от плоти при ударе пули, а огни из труб освещают небо, и при их красноватом свете я отыщу свой путь среди улиц и переулков и найду Викторию, вовремя на этот раз; вовремя найду Викторию и убью всех, кто отнял ее у меня, и убью всех, кто встанет у меня на пути, и убью всех, кто…
Пусть это начнется сейчас.
– Нет! – закричал я и открыл глаза.
Мой крик лишь на секунду заглушил Песнь, но за это время я выдернул руку из открытого отделения сумки и изо всех сил рванулся влево. До дверей оставалось лишь десять шагов, и толпа неумолимо, теперь уже гораздо быстрее, целеустремленнее, катилась к ним. Сквозь дверной проем я увидел человека в белой рубашке, стоявшего возле бело-голубого автобуса. Волосы этого человека торчали в разные стороны, словно пики темного электричества.
– Нет!
Я воспользовался сумкой в качестве тарана, чтобы пробиться к стене. Какой-то высокий человек в толпе толкнул меня, а я ударил его в грудь, и тогда он уступил дорогу. Теперь я был лишь в трех шагах от раскрытых дверей, и толпа с неудержимостью взрывной волны тащила меня за собой.
Пусть это начнется сейчас.
– Нет!
Не знаю, кричал ли я в голос. Я ринулся вперед, расталкивая толпу, словно бредущий по грудь в воде пловец, и вцепился левой рукой в поручень на какой-то боковой двери без надписи, которая вела в служебные помещения аэропорта. Каким-то образом мне удалось удержать сумку, в то время как на меня налетали человеческие фигуры, а чьи-то пальцы и руки в сутолоке случайно натыкались на мое лицо.
Я вломился в дверь и побежал. Сумка колотилась по правой ноге, а изумленные работники аэропорта расступались, чтобы освободить мне дорогу. Песнь гремела еще громче, чем раньше, вызывая такую боль, что мне хотелось изо всех сил зажмурить глаза.
Пусть это начнется здесь. Пусть это начнется сейчас.
Я резко остановился, налетев на стену, и отступил назад из-за сильной отдачи. Руки и ноги у меня тряслись и подергивались, словно в разгар эпилептического припадка. Я сделал два шага в сторону зала.
– Будь ты проклята! – закричал я – кажется, закричал – и шагнул обратно, к стене, которая оказалась дверью, ввалившись на четвереньках в длинное, темное помещение.
Дверь закрылась и наступила тишина. Настоящая тишина. Я остался один. Комната была продолговатой, тускло освещенной и пустой, если не считать несколько стопок невостребованного багажа, каких-то коробок и сундуков. Я уселся на бетонном полу и огляделся. Потрясенный, я постепенно узнавал обстановку. Посмотрев направо, я увидел обшарпанную стойку, на которой когда-то стоял гроб авиакомпании.
Песнь смолкла.
Несколько минут сидел я на полу, тяжело дыша:
Пустота внутри меня была теперь почти приятной; она воспринималась как отсутствие чего-то черного, ядовитого.
Я закрыл глаза. Я вспомнил, как держал Викторию, когда она появилась на свет, как брал ее на руки потом, вспомнил исходивший от нее детский молочный запах и те тридцать шагов от родильной палаты до процедурного кабинета.
Не открывая глаз, я схватил за ручку свою сумку, поднял повыше и швырнул, как можно дальше, вдоль длинного помещения. Она сбила пыльную полку и с грохотом исчезла из виду в груде коробок.
Я выбрался оттуда, прошел двадцать шагов по пустому коридору, вышел в зал всего лишь в десяти шагах от единственной работавшей кассы и купил билет на ближайший рейс.
Задержек не произошло. На борту самолета «Люфтганзы», летевшего до Мюнхена, было всего десять пассажиров, когда через двадцать минут он поднялся в воздух. У меня и мысли не возникло посмотреть на Калькутту в последний раз. Я заснул еще до того, как убрали шасси.
В Нью-Йорке я приземлился на следующий день и пересел на рейс до Бостона. Здесь у меня окончательно сдали нервы, и я ничего не мог поделать с дрожью в голосе, когда позвонил Амрите, чтобы попросить ее приехать за мной.
К тому времени, когда она примчалась в красном «пинто», меня уже всего трясло, и я не вполне ориентировался в окружающей обстановке. Она хотела было закинуть меня в больницу, но я вдавился поглубже в черное виниловое сиденье и сказал:
– Поезжай. Поезжай, пожалуйста.
Мы направились на север по шоссе 1-95, а вечернее солнце отбрасывало длинные тени на середину дороги. Поля были еще влажными после недавнего ливня. Зубы у меня стучали помимо моей воли, но я все равно не умолкал. Амрита вела молча, время от времени поглядывая на меня бездонными, темными глазами.
– Я понял, что это именно то, чего они от меня хотели. Чего Она от меня хотела, – сказал я, когда мы подъезжали к границе штата. – Не знаю, почему. Возможно, она хотела, чтобы я занял его место, как он занял место Даса. А может быть, Кришна спас меня, поскольку знал, что когда-нибудь они вернут меня туда для какого-нибудь другого безумства. Не знаю. И не хочу знать. Ты понимаешь, что действительно важно?
Амрита посмотрела на меня и ничего не сказала. Вечерний свет окрашивал золотом ее смуглую кожу.
– Я обвинял себя каждый день и знал, что так и буду клясть себя до самой смерти. Я думал, что это моя вина. Это и было моей виной. А теперь я понял, что и ты винила себя.
– Если бы я тогда не впустила ее… – заговорила Амрита.
– Да! – сказал я. Почти сорвался на крик. – Я знаю. Но мы должны остановиться. Если мы не переступим через это, мы лишь уничтожим друг друга и самих себя, разрушим то, что значили мы втроем. Мы станем частью тьмы.
Амрита остановилась на площадке неподалеку от выезда из Солсбери-Плейнс. Она убрала руки с руля. Несколько минут мы сидели в тишине.
– Мне не хватает Виктории, – сказал я, впервые после Калькутты произнося имя нашего ребенка в присутствии Амриты. – Мне не хватает нашей девочки. Я скучаю по Виктории.
Она опустила голову мне на грудь. Ее слова заглушала моя рубашка и начинавшиеся рыдания. Потом наступило просветление.
– И я скучаю, Бобби. И мне не хватает Виктории. Мы сидели, прижавшись друг к другу, а мимо, взвихривая воздух, с шумом проносились грузовики, и иссякающий поток машин заполнял шоссе выцветшими красками и шорохом покрышек по асфальту.
Глава 18
Сейчас мы живем в Колорадо. Весной 1982 года меня пригласили в один местный колледж для организации небольшого семинара, и на Восток я возвращался лишь для того, чтобы забрать Амриту. Наш последовавший визит перешел в более или менее постоянное проживание. Дом в Эксетере мы сдали в аренду вместе с обстановкой, но восемь картин сейчас висят здесь, на грубой стене нашего жилища, и этюд маслом Джейми Уайета, приобретенный нами в 1973 году, лучше всего передает богатую игру света, которую мы видим из окна. В первые же месяцы нашего пребывания здесь качество этого света овладело нашим воображением, и мы с Амритой предприняли поначалу робкие попытки писать маслом.