По бостонским стандартам колледж оборудован бедновато, жалованье мы получаем небольшое; но дом, в котором мы живем, когда-то был сторожкой лесничего, и из большого окна можно разглядеть заснеженные вершины милях в ста к северу. Свет настолько резкий и прозрачный, что от него почти болят глаза.
В основном мы ходим в джинсах, а Амрита научилась управляться с полноприводным «Бронко» и в грязь, и в снег. Нам не хватает океана. Более того, мы скучаем по некоторым из наших друзей и преимуществам прибрежной цивилизации. Ближайший город теперь в восьми милях от нас, вниз по склону от студенческого городка. В разгар летнего сезона его население не превышает семи тысяч человек. Самый изысканный здешний ресторан называется «Ля Кочина», а кроме него мы можем выбирать между пиццерией «Пицца-Хат», «Приютом для завтраков» Норы, гриль-баром Гэри и работающей круглосуточно забегаловкой у стоянки для грузовиков на федеральном шоссе. Летом мы с Амритой усиленно налегаем на мороженое в «Тейсти Фриз». До постройки нового городского центра местная библиотека расположилась в автоприцепе. Денвер находится в трех часах езды, и зимой оба перевала часто бывают закрыты на много дней.
Но здешний воздух кажется нам особенно чистым, и мы чувствуем себя гораздо легче по утрам, словно высота здесь несколько уменьшает силу тяжести, диктующую свои условия остальному миру. А свойства здешнего дневного света – не просто приятное для нас явление, для нас – это форма ясности. Целительной ясности.
Эйб Бронштейн умер прошлой осенью. Он как раз закончил работу над зимним номером журнала, в котором была небольшая вещица Энн Битти, и по дороге к метро у него случился обширный инфаркт.
Мы с Амритой вылетели на похороны. После погребения, когда мы пили кофе с другими собравшимися в небольшой квартирке, где он жил со своей матушкой, старуха жестом позвала нас с Амритой в комнату Эйба.
Книжные полки от пола до потолка, занимавшие большую часть площади трех стен, уменьшали и без того небольшую спальню. Восьмидесятишестилетняя миссис Бронштейн выглядела слишком хрупкой, чтобы держаться прямо, когда она присела на край кровати. В комнате пахло сигарами Эйба и кожей переплетов.
– Возьмите, пожалуйста, – сказала старуха, подавая мне небольшой конверт на удивление твердой рукой. – Абрахам распорядился, чтобы вы получили это письмо, Роберт.
Наверное, ее гортанный голос был когда-то красивым и волнующим. Теперь же, отмеряя слова точным произношением неродного языка, он оставался лишь красивым.
– Абрахам велел передать вам это письмо лично, даже если, как он выразился, мне придется пойти пешком в Колорадо, чтобы вас разыскать.
В любое другое время образ хрупкой, старой женщины, голосующей на дорогах где-нибудь в прериях, вызвал бы у меня улыбку. Но сейчас я лишь кивнул и развернул письмо.
Бобби, 9 апреля 1983 г.
Раз ты читаешь это письмо, значит, ни один из нас не слишком потрясен последними событиями. Я только что вернулся от своего врача. Хоть он не отговаривал меня покупать долгоиграющие пластинки, однако и не пытался всучить долгоиграющую справку о здоровье.
Надеюсь, что тебе. (и Амрите?) не пришлось откладывать какие-нибудь важные дела. То есть, если в той богом забытой глуши, которую ты называешь домом, вообще может быть что-нибудь столь же сложное, как то, о чем здесь написано.
Недавно я пересмотрел свое завещание. Сейчас я сижу в парке неподалеку от своего старого друга Мэда Хэттера, наслаждаюсь доброй сигарой и разглядываю довольно скудно одетых девиц, пытающихся убедить себя в том, что весна уже в полном разгаре. День теплый, но не настолько чтобы не заметить, что они пошли гусиной кожей.
Если матушка еще не успела тебе сказать, то сообщаю, что по новому завещанию все переходит к ней. Все, кроме первых изданий Пруста; переписки с авторами, что находится в моем сейфе; а так же прав, названий, скромного счета и поста главного редактора «Дpyгux голосов». Это я оставляю тебе, Бобби.
А теперь подожди минутку. Я не хочу дождаться обвинений в том, что вешаю хомут на твою беззаботную польскую шею. Ты волен избавиться от журнала, как сочтешь нужным. Если ты предлагаешь передать его какому-нибудь другому ответственному лицу – прекрасно. Наделяю тебя всеми юридическими полномочиями для подобных действий.
Бобби, вспомни лишь, каким мы хотели видеть журнал. Не отдавай его какой-нибудь, долбанной шайке, которой нужно лишь скосить налоги и которая наймет какого-нибудь придирка, что не сможет отличить хорошую прозу от дерьмовой однодневки. Если ты предпочитаешь не снижать стандарты, a законсервировать журнал, возражать не стану.
Если же ты вce-таки решишься продолжать – хорошо.
Ты удивишься, насколько транспортабельным может оказаться такой журнал. Забери его в любую дыру, в которой сейчас живешь… (Миллер все равно собирается повышать арендную плату.) Если ты намерен удержать «Голоса» на плаву, не ломай голову, как бы продолжить «старую редакционную политику Эйба». У Эйба не было никакой редакционной политики! Просто печатай хорошие вещи, Роберто. Следуй своим инстинктам.
Впрочем, еще одно. Лучшая миниатюра – это не обязательно «Голый завтрак». Многие поступления будут тебя чертовски угнетать. Если это хорошо написано, то оно достойно публикации, но всегда остается место для вещей, в которых еще есть надежда на человечность. Во всяком случае, думаю, что есть. Тебе это известно лучше, чем мне, Бобби. Ты был ближе к огню пожирающему, но сумел вернуться.
Пора идти. На меня пялится полицейский, и мне кажется, что он вполне справедливо уже отнес меня к категории Мерзких Старикашек.
Можешь прочитать это письмо маме – она не успокоится, пока ты этого не сделаешь, – но пропусти «долбаную» перед «шайкой» и «дерьмовую однодневку», ладно?
Пусть это будет твоей первой редактурой.
Наилучшие пожелания Амрите,
Эйб.
Эйб был прав. Журнал оказался вполне транспортабельным. Руководство колледжа пришло в восторг при одной мысли, что «Другие голоса» будут появляться на свет именно здесь, и любезно сократило мне учебные часы без снижения жалованья. Подозреваю, что они платили бы мне, если бы я вообще не преподавал, лишь бы мое присутствие удержало Амриту на математическом отделении. Амриту же радует свободный доступ к компьютерному терминалу колледжа, который связан с каким-то чудовищным компьютером «Крей» в Денвере. Недавно она заметила по этому поводу, что «местечко здесь вполне на уровне». Она явно не разглядела по дороге к зданию математического факультета ни спальных корпусов из гофрированного железа, ни шлакоблочных строений, ни крошечной библиотеки.
Мне оказалось достаточно просто редактировать литературный журнал Восточного побережья, сидя на горе в Колорадо, хотя раз пять-шесть в год и приходится совершать поездки, чтобы договариваться с печатниками и встречаться с некоторыми из писателей и спонсоров. Амрита втянулась в издательскую работу и зарекомендовала себя на удивление хорошим читателем. Она говорит, что ее лингвистическая и математическая подготовка дает ей чувство символического равновесия – уж не знаю, что это значит. Но именно по ее настоянию я попробовал печатать побольше авторов с Запада, в том числе Джоан Гринберг и Ковбойского Поэта.
Результаты обнадеживающие. Подписка за последнее время увеличилась, мы организовали несколько своих торговых точек, а наша старая читательская аудитория, кажется, сохраняет нам верность. Поживем, увидим.
Стихов я не пишу. После Калькутты.
Песнь Кали никогда не затихает насовсем. Она постоянно звучит во мне фоновым звуком, вроде музыки по радио при плохой настройке.