А потом… Снова вспыхнуло опасное чувство, которое охватило его в участке, когда он увидел ее взгляд, когда заметил, как она поерзала бедрами, когда ощутил этот вызов…
Да чтоб тебя!..
– Инспектор, пойдемте уже наконец, мы опаздываем! И не упустите собаку!
Эва, дождавшись, когда они выйдут на крыльцо, быстро захлопнула дверь под лай Ребельона, а потом шустро потопала к машине в своих галошах, опираясь на палку. Незнакомка в вуалетке подняла на Марка полные испуга и волнения глаза.
– Я выгляжу как идиотка?
– Ты выглядишь сногсшибательно, Алис. И честно говоря, я совершенно сейчас не хочу идти в церковь.
– Что это вдруг? – улыбнулась она.
Напряжение вроде бы ее отпускало, Марк это чувствовал. Он помолчал, поддерживая ее под руку, пока вел к машине по снегу. И только когда открыл дверь, наклонился и быстро шепнул ей на ухо, ухмыльнувшись:
– Мысли слишком непристойные для церкви.
Щеки у Алис мгновенно порозовели.
«Ты даже не представляешь насколько…»
Он сунул руку в карман и нащупал плитку шоколада. Детская привычка – брать с собой шоколад на все скучнейшие торжественные мероприятия, куда его таскала мать. Впрочем, – Марк был уверен, – Алис это очень даже оценит. Он снова собирался научить ее кое-чему плохому. И черт подери, она была очень способной ученицей!
Алис каким-то невероятным усилием заставила себя сидеть спокойно. Не одергивать платье, не оглядываться. Не реагировать на журналистов, допущенных мадам Морелль на похороны. Не краснеть, увидев, как за взглядом, брошенным в ее сторону, следует шепоток. И после взгляд в сторону Марка. Что ж, по крайней мере, обсуждали не ее шляпку. Тут многие были в шляпках. Алис разглядывала лица, траурные наряды, цветы, пытаясь хоть как-то отвлечься и уже чувствуя, как сбивается дыхание, а к горлу подкатывает тошнота.
Церковь. Карающий Бог на небесах. Демоны, поджидающие в аду таких, как она. Грязных, развратных шлюх. Алис всегда становилось не по себе в соборах, в них – с этой устремленностью ввысь, где человек начинал казаться ничтожной букашкой, – тут же возникало ощущение открытой могилы, словно ее положили на дно и собираются забрасывать сверху черными холодными комьями земли.
А сейчас это ощущалось особенно. Потому что тут были все эти люди, потому что все на нее смотрели, потому что казалось, будто ее видят насквозь. Видят, что она делала такие непристойные вещи. Обжигающий стыд плеснулся где-то в животе, словно кислота. То, что она делала в машине. Как сама попросила. То, что Марк делал с ней позже в ту ночь. То, что только что было между ними в участке. То, что она представила себя девушкой в красных туфлях, которая сама зовет, просит монстра ее догнать. То, что она уже купила эти красные туфли…
Красные башмачки.
Алис вздрогнула. По спине пробежали мурашки, ладони взмокли, сердце бешено заколотилось.
Все люди в церкви смотрели на ее ноги, когда она проходила на свое место. Ей же казалось, что и старые портреты умерших пасторов и пасторш в длинных черных одеяниях и плоеных круглых воротничках тоже уставились на ее красные башмачки.
Нет! Нет, господи, только не это!
Но почти забытая жуткая сказка – одна из тех немногих назидательных и чудовищных в своей благочестивой жестокости историй, которые разрешено было читать в ее детском аду, – уже вспыхнула в сознании и тут же начала танцевать с ней страшный танец.
– Ты будешь плясать, – сказал он, – плясать в своих красных башмаках, пока не побледнеешь, не похолодеешь, не высохнешь, как мумия! Ты будешь плясать от ворот до ворот и стучаться в двери тех домов, где живут гордые, тщеславные дети; твой стук будет пугать их! Будешь плясать, плясать!..
Девочка, которой слишком нравились красные башмачки. Девочка, которая не думала ни о чем, кроме них, кроме своей привлекательности, кроме того, чтобы нравиться всем вокруг. Даже в церкви, даже на конфирмации, даже перед Богом. Девочка, которая за это была проклята, обречена вечно танцевать, пока сама не пришла к палачу, чтобы он отрубил ей пляшущие ноги. Символ похоти и тщеславия. Символ греха. За который придется расплачиваться страшно, невыносимо – деревяшками вместо ног, жизнью калеки на костылях, нищенским существованием у добрых людей за гроши, вечно помня о том, как низко она пала, вечно умоляя о прощении.