«Однако семейные узы могут как губить, так и спасать, и так сложилось, что именно благодаря моему сыну и его команде удалось спустя пятьдесят лет пролить свет на эту темную историю и выяснить, что Ксавье Морелль не убивал свою жену. Теперь они покоятся вместе, и меня охватывает чувство светлой печали, но в то же время и умиротворения. Мы все наконец примирились».
Марк снова поморщился, вспомнив эти слова, казавшиеся такими фальшивыми. Умиротворения он не чувствовал. И примирения тоже. Он чувствовал злость и боль оттого, что все в его семье произошло именно так, оттого, что молодая и красивая женщина была убита чудовищем, ее муж сошел с ума, а дети остались сиротами. Оттого, что след этой трагедии тянулся до сих пор, отравляя настоящее, и не было тут никакой светлой печали, а только бессилие от невозможности все это изменить.
И этих чувств никто, кроме него, похоже, тут не испытывал. Больше всего ему сейчас хотелось оказаться в тишине, без всех этих чужих людей, для которых похороны Беатрис были всего лишь отличным поводом, чтобы устроить очередную ярмарку тщеславия. В тишине и рядом с Алис, да. Вместе заняться делом, еще раз уточнить данные по сталкеру, обдумать завтрашние поиски – наверняка сложные, учитывая количество снега. Или…
Марк резко обернулся, вдруг услышав ее голос. Рядом с ней – наклонившись именно так, чтобы это выглядело пристойно, но в то же время ощущалось достаточно интимно, – стоял какой-то мужчина. Он что-то говорил Алис почти на ухо, и в его голосе отчетливо слышался флирт. Сдержанный, в рамках приличия – тут все помнили, ради чего собрались, – но…
Да чтоб тебя! Очередной, один изэтих – кого Жанна так любила брать под свое крыло. Молодой и амбициозный. Способный. Из тех, кого ждала блестящая карьера, – скольких политиков и дипломатов она уже так выпестовала и по праву этим гордилась. Марку всегда казалось, что таким образом она пытается компенсировать то, что не вышло с ним – ее собственным сыном. Но теперь поверх уже привычного чувства обиды на мать вдруг, словно трещина по зеркалу, пробежала темная, жгучая ревность. Полыхнула внутри черным огнем, так что зазвенело в ушах и кровь бросилась в голову.
Он не сводил с Алис взгляда, отмечая каждую деталь: как она сдержанно улыбается, как наклоняет голову набок, как смотрит на собеседника. С интересом? Как что-то отвечает. Как звучит ее голос. Как она поправляет вуалетку жестом, в котором так и читалось… неосознанное кокетство? Желание нравиться?
Твою мать!..
Перед глазами все поплыло, и на мгновение ему показалось, что он видит Алис в платье Беатрис, как там, на фото из семейного альбома. Или в той чертовой фате.
У нас снова была ссора, снова ревность. Почему я говорила с Б. на кухне, почему, когда вернулась в гостиную, как-то по-особенному отводила взгляд…
И тут он… я сама не поняла, как это случилось, он вскинул руку, обхватил мою шею пальцами и сжал и…
Марк отвернулся, глотнул из бокала, пытаясь успокоиться. Надо выйти покурить. Надо уйти отсюда. Выдохнуть. Вернее, вдохнуть свежего воздуха. Он зло выругался про себя. Идет эта операция по снятию отпечатков, когда ему надо пасти директора и доктора, а он просто не мог тут находиться! Казалось, еще немного – и темное пламя вырвется из него, вылетит, как залп огня из пасти дракона.
«Успокойся уже, мать твою! Не будь как твой дед. Не порти ей жизнь своей ревностью. Умей отпускать. Она не твоя собственность. Умей доверять. Умей…»
Марк ощущал, как пространство вокруг словно изменилось, как поверх привычной уже какофонии чужого звучания он теперь отчетливо различает ноты влечения и интереса. Направленные на нее. Не только со стороны того, с кем Алис только что говорила. На нее смотрели почти все мужчины. Они все ее хотели. Они…
Новая волна темной горячей ревности растеклась по венам.
Он сделал шаг к окну, залпом осушил бокал, глядя на заснеженный сад. Вдохнул, выдохнул, стараясь вернуть себе равновесие.
– Инспектор?
Марк обернулся. Алис стояла перед ним такая серьезная, строгая и красивая и смотрела, как только что… наэтого. В ней ощущалась какая-то отстраненность и колючая холодность. Не только потому, что она изображала перед всеми просто его коллегу, криминалистку, которая помогает в расследовании. В ней звучала… обида? Недовольство? Злость? Он это чувствовал, но объяснить не мог и злился еще больше.