Марк слушал ее, гладил по спине, прижимал к себе свою невозможную девчонку, драгоценную девочку, свою обожаемую Алис Янссенс, приходя в себя и растворяясь в благодарной нежности к ней. И не хотел ни о чем думать. Сейчас – точно нет.
Она снова опустила солнцезащитный козырек и посмотрела на свое отражение во встроенном зеркале: внимательно вглядываясь в лицо этой новой Алис. Женщины, которая… у которой ночью был секс. И это… правда? Как-то не укладывалось в голове. Ей всегда казалось, что для нее – неправильной, не способной быть как все, быть обычной и нормальной, – это сродни сказочному превращению. Что-то невозможное и нереальное, как попасть на другую планету. А теперь вдруг это случилось, случилось так просто и обыденно, и Алис словно пыталась найти реальное подтверждение произошедшему. Какой-то след. Доказательство. Хотя бы на своем лице. Она изменилась? Вроде бы нет. Все то же самое. Черт…
Глаза сияли, губы снова растянулись в глупую улыбку – потому что это было одновременно и смешно, и нелепо, и смущающе, и так радостно. И хотелось вспоминать и чувствовать снова и снова. Как она боялась, как нервничала до последнего, словно и в самом деле просто девочка, а не целый эксперт-криминалист Алис Янссенс двадцати пяти лет. Хотя она ведь и была всего лишь девчонкой, которая просто влюбилась в первый раз. Которая боялась, что у нее не получится, что она точно не сможет, что у нее просто не выйдет, потому что она сама не такая, как нужно. И вдруг все произошло как-то быстро, легко, и оказалось, что совсем не страшно и не больно… а так хорошо. Очень. Так невозможно. Совсем не как она представляла, вообще по-другому. И все теперь казалось новым и невероятным. Спать вместе, уткнувшись в плечо Марка, встать утром и чистить зубы в ванной, где в стаканчике уже стояла ее щетка. Сидеть потом на кухне, залитой солнечным светом, и смотреть, как он жарит ей блинчики, ловко подкидывая их на сковородке. На старом изразце ежик все так же несет на своих колючках виноград и потом вдруг превращается в девушку в чепчике и сабо с соседнего изразца. Пахнет свежепомолотым кофе. А она… она сидит, прислушиваясь к ощущениям внутри, чувствуя, как при определенном движении до сих пор чуть-чуть тянет между бедер. Это растяжение – такое сладкое, еще и потому, что напоминает о том, что было ночью…
Нет, подумать только, у нее в самом деле был секс, и она смогла вот так просто справиться с самим шефом XXL! Неужели это правда?
– Слева, – вдруг сказал Марк.
– Что?
– Надпись: «Она действительно занималась сексом». Слева на лбу мелким шрифтом.
Алис фыркнула и закрыла зеркало.
– Ничего не вижу. У тебя какое-то особое крокодилье зрение.
– А то! Крокодил следит за тобой. – Марк быстро ухватил ее за коленку.
– Ай! – хихикнула она и поймала его руку.
– И слышит, как ты звучишь. И звучала вчера ночью. М-м-м, это так… мое хрупкое крокодилье эго раздулось до размеров… черт, с чем бы так остроумно сравнить… О! До размеров пирамиды Хеопса.
Алис улыбнулась и погладила его пальцы. Ей хотелось прямо сейчас залезть к нему на колени и целоваться. И говорить, говорить, повторять ему много-много раз, что лучше него в мире просто никого нет и быть не может. Что он волшебный, невозможный, прекрасный, невероятный, что она его обожает, что…
Во всем этом бесконечном море нежности к нему и счастья ее царапала только одна мысль, которую она постоянно отбрасывала, задвигала, не хотела рассматривать ближе. Мысль, что для него это не было тем же, чем для нее. На каком-то ином, едва осознаваемом уровне. Тогда, когда она чувствовала рвущееся из нее пламя, когда отпустила контроль, когда просто ему сдалась вся без остатка, Марк словно бы не принял то, что она ему давала. Не ответил тем же. Не был… искренен?
Алис пыталась объяснить это себе рационально: да, конечно, для него все это не то же, что для нее, ведь для нее это был первый раз. Да, Марк сделал все правильно, он поступил так, как надо: ведь он знал и ее страхи, и причину, по которой она так боялась. Понимал, как ей трудно. Он сдерживался, потому что хотел в первую очередь сделать хорошо ей. Благородно не думал о себе и своем удовольствии. Давал ей определиться самой, что и как именно она хочет. Не терял голову, сохранял трезвость и рациональность, чтобы не напугать ее, чтобы помочь ей избавиться от глупых страхов. Но это ощущение его невовлеченности, какой-то необъяснимой отстраненности, особенно в момент, когда они перешли к главному, это отравляющее ощущение все время веяло где-то рядом, как неуловимая темная тень.