На пляж я вернулся, когда уже стемнело. Олли что-то усердно сооружал. Рядом полыхал костер, над которым жарились остатки обезьяны на вертеле. Юнга начал мне что-то объяснять, рассказывая что куда и зачем нужно крепить, что для этого нужно и сколько это займет времени. Я плюхнулся в песок и задремал.
- Я закончил!- Заявил Олли Милтон, разбудив меня.
- А? Ага, молодец.
- Есть будете?
- Да, только, возьми склянки во-он в той сумке.
Олли послушался.
- Ого, это же соль. И перец. И... что это?- Он показал мне склянку с желтоватым порошком.
- Понятия не имею. Сыпь все, всяко лучше, чем просто так. О и достань из шлюпки по бутылке.
Через пол часа, сытый и пьяный, я уже распевал "йо-хо-хо и бутылка рому", прыгая, словно абориген, вокруг костра. Олли подпевал, но сидел неподвижно, уставившись в огонь. Запнувшись о собственную ногу, я рухнул в песок. Перевернулся на спину, посмотрел на мальчишку.
- Слушай, ты, когда пьяный, еще скучнее, чем трезвый.
- Я не пил.- Он показал мне бутылку, все еще полную.
- А вот это ты зря, приятель. Очень-очень зря...
Не помню в какой момент я уснул. Но проснулся я от того, что солнечный луч прицельно бил мне прямо в глаз. Не смотря на то, что на моем лице неизменно покоилась шляпа. Голова гудела и требовала опохмелиться. Более или менее приведя себя в порядок, я огляделся. Олли нигде небыло. Странно.
Спустя какое-то время, юноша вышел из джунглей. Я только сейчас заметил, что половины барахла, которое я сюда понатаскал, уже нигде небыло. Олли подхватил бочку с порохом, сунул ее мне, сам взял еще что-то и сказал:
- Надо все это перенести.
- Тебе заняться нечем?
- Скоро начнутся дожди, надо укрыть все это в сухом месте.
Лишь сейчас я заметил тучи, идущие с моря. Пришлось согласиться с юнгой. Благо, ему хватило мозгов устроить склад не так далеко от пляжа. Это была небольшая пещера, уходящая под землю. Парень - когда успел? - соорудил над входом козырек из прутьев и плотных листьев, что бы вода не затекала внутрь. Туда мы перетаскали все что было на пляже. Накрыли барахло шлюпкой.
- Надо бы хижину где-нибудь здесь неподалеку сделать.- Изрек я.
- Не успеем.- Олли указал на небо.- Надо возвращаться в ту. Тем более там остались кое-какие мои вещи.
- А вдруг дождь затянется на несколько дней?
- В таком случае надо запастись едой.
- Эх, была-небыла. Все равно я обещал научить тебя отличать съедобное от несъедобного. Только ром мы берем с собой.
Я подхватил ящик, оставив бочонок в пещере, и мы пошли сквозь джунгли. По пути я указывал пареньку на фрукты и ягоды, которые можно есть. Он складывал их в мешок и мы шли дальше. Решив, что, в случае многодневного ливня, на одних фруктах мы не проживем, Олли подстрелил каку-то птицу, похожую на цаплю, и странного лимура. Все это он тащил на себе, так как мои руки были заняты самой важной ценностью этого бренного мира.
Мы не успели добраться, на нас обрушился ливень. В одно мгновение я вымок до нитки. Земля под ногами стала размываться. И мы с юнгой поднимались в гору по скользкой дорожке, то и дело съезжая вниз. Наконец, мы ввалились в шалаш. Грязные, измученные и вонючие. Должен признать, лачуга оказалась лучше, чем я предполагал. Ни одна капелька воды не просачивалась сквозь плотно уложенные листья, смазанные глиной. Юнга потрудился на славу. Тут рядом и ручей протекал, где я выполоскал свою одежду и отмылся сам. Вернулся в шалаш мокрый, голый и замерзший. Дабы согреться, опрокинул в себя горячительного пойла. Не зная чем заняться, сел на землю. Руки требовали чем-то заняться. Но в этой пустой лачуге заняться было нечем. Ничего, завтра дождь закончится, и снова приступлю к строительству лодки.
Не тут то было. Ливень не заканчивался вот уже нелю. Еда заканчивалась, ром тоже. А я изнывал от скуки.
24 [Саманта]
Мне приснился кошмар: будто мама умерла, а отец бросил ремесло башмачника и ушел в вечный запой. В этом ужасном сне я росла на улице и выживала за счет разбоя. Это был бесконечно длинный и мучительный кошмар, единственной радостью в котором была подруга. А потом я сбежала на корабле и наконец почувствовала свободу. Море влекло меня. Все, что я оставила за спиной и все, к чему стремилась перестало хоть что-то значить для меня. Я едва успела почувствовать вкус жизни, как ее оборвали. Меня грубо и вероломно разбудили.