Пожар раздуй, где тлели томно угольки…
После нескольких жадных глотков краски стали возвращаться на лицо чужака, а глаза прояснились и смотрели теперь осознанно — осознанно пожирали красоту спасительницы, скользя взглядом по её безупречному лику, длинным шелковистым волосам, почти обнажённому гибкому стану. Зачарованная вода мигом прогнала из его тела усталость и боль, вернув подобающие юноше силу и дерзновение. Прижавшись бедром к низу его живота, наяда ощутила предсказуемо затвердевшую плоть.
Сверкнув обольстительной улыбкой, она наклонилась, прильнула к нему грудью и с наслаждением впилась в его губы, ещё суховатые, но стремительно набирающие жизненный сок.
…Пожар раздуй, где тлели томно угольки.
Тьме вопреки блаженством полночь освети…
— Кто ты?..
И почему они всегда задают один и тот же вопрос? Как будто это важно. Как будто непонятно.
Она помогла растерянному и смущённому юноше освободиться от одежды и, не сумев сдержаться, на миг приникла губами к его крепкому, крупному достоинству. Хитрый человек же, однако, ловко поймал момент и, запустив свою пятерню в её роскошные волосы, мягко, но настойчиво надавил на затылок. Ох и лукавец, думала наяда, лаская набухшую плоть губами и языком и слушая его участившееся, хриплое дыхание. Когда же с губ гостя сорвался сдавленный стон, она ощутила, как вода в теле пузырится от желания и решила, что хватит с него дразнить впустую.
…Тьме вопреки блаженством полночь освети!
Позволь сплести тела, соединить уста…
Властным жестом освободившись от его хватки и не позволив подняться с места, нимфа решительно оседлала человека. Несмотря на размер, его плоть проникла в её лоно легко — так легко, будто он был послан ей самим Вершителем в утешение за годы, проведённые в одиночестве и ожидании. О, она с благодарностью примет этот дар!
Чувствуя, как вскипает влага в теле, она позволила человеку крепкими ладонями обхватить её за талию и принялась двигать бёдрами, наращивая ритм. Она пила тепло из его рук, восхищение из его взгляда, сладкий жар из его чресл, отдавая взамен свою живительную влагу, волшебную воду быстрого лесного ручья. И он охотно впитывал её и полнился новыми силами, сам того не подозревая — силами, что так пригодятся ему этой ночью, ведь до рассвета далеко…
…Позволь сплести тела, соединить уста,
Где пустота — заполни упоеньем всласть…
Хозяйка ручья не останавливалась, пока внутри всё не зашлось судорожной рябью блаженства, пока не хлынул тугой фонтан белой влаги. И лишь тогда постепенно загасила движения, позволила чужаку отдышаться. Снисходительно выслушала нежное, несвязное бормотание о своей красоте. Кажется, в этот раз он даже нечаянно проронил правильное слово; слово, означающее таких, как она, для таких, как он.
«Моя нимфа».
Хихикнув, она беззвучно повторила движение его языка и губ. Большее, на что она, лишённая дара речи, была способна.
Лёгкое онемение прошло, и она снова крутанула бёдрами; зажмурилась, стремясь насладиться ощущением его горячей, несколько обмякшей, но всё ещё упругой плоти внутри себя. И тут мир перевернулся: спина легла на поросшую мелкой травкой землю, а плечо ощутимо стукнулось о твёрдый корень. Будь она человеком, это оказалось бы больно — но не мог же старый дуб навредить волшебному лесному созданию!
Чужак навис над ней, прижав её к земле всем телом. Она слегка выгнулась. словно ивовый прутик, стремясь навстречу к нему, к его шершавым тёплым ладоням, нежно-свирепой гримасе на юном лице и движениям, которые он уже начал совершать, постепенно вкладывая в них всё больше ярости…
…Где пустота — заполни упоеньем всласть,
По капле страсть вливай в желанья глубину…
Он брал её исступлённо, безудержно, словно опомнившись, словно желая расквитаться за прошлый, неловкий и неуверенный, раз. Наяда металась и задыхалась, будто ей действительно не хватало воздуха, будто блаженство стало столько плотным, что мешало дышать…
…По капле страсть вливай в желанья глубину,
Ныряй ко дну ручья моей лесной любви…
Когда она игриво вывернулась из его объятий и припустила было в сторону журчащей по камешкам воды, он одним прыжком настиг её и прижал спиной к морщинистому стволу старого дуба, к нагретой солнцем и внутренними соками древесной коже. Позволил ей обвить руками свою шею, снова впился в губы, словно пытаясь зацеловать до смерти. Подхватил под коленки, приподнял, вошёл, принялся двигаться мощными толчками.
Наяда, закрыв глаза и закусив губу, чувствовала, как могучий дуб с любопытством прислушивается к тому, что происходит под его листвой. Потянувшись к нему мысленно, она позволила старому дереву пережить вместе с ней головокружительное блаженство и самый его обжигающий финальный пик…