Чарльз все еще чувствовал тепло рук Эрика, когда они вместе с Эммой уже скрылись за дверью. Он поерзал в кресле и неохотно посмотрел в окно, из которого можно было хорошо увидеть целое крыло Черного замка. Ему все еще казалось, что в этих стенах живет зло, и, пусть даже Эрик говорил, что скоро даст Чарльзу полную свободу в замке, пока что Ксавьер мог чувствовать себя в безопасности только в этой самой комнате. Все же остальные залы и коридоры, переходы и башни, пусть даже Ксавьер был далеко не во всех, а лишь в тех, где ему приходилось проходить, чтобы добраться до целой башни, отведенной под покои Леншерра, везде он чувствовал тяжесть в желудке и странный морозец. Такой легкий, почти незаметный, словно из соседней комнаты доносилось морозное дуновение ветра, но успевало согреться в жилом доме.
***
В тронном зале пахло ладаном, и, казалось, все заволокло дымом от благовоний. От усталости и ломоты в мышцах Эрик с трудом мог стоять прямо, почти не различая слов священника. Каменные белые стены окружали его и медленно сужались, а фигуры дворян и высокопоставленных священников слегка размывались. Но он отчетливо видел Эмму в ее белом одеянии, стоящую позади него среди приглашенных на коронацию. Ее лицо пересекала голубая горизонтальная полоса, оттеняя холодные серые глаза, почти придавая им цвет. Блеклые глаза. Они ни в какое сравнение не шли с сияющим взглядом Чарльза. Голоса целого хора монахов звучали, как тихое песнопение из глубин самой преисподней. Тихое. Низкое. Глубокое.
Эрик склонился перед Страйкером, который с выражением великой печали на лице медленно и неохотно водрузил тяжелую корону на голову нового короля. Не шелохнулся, когда инквизитор, облаченный в торжественные светлые одежды, коснулся его лба, скрепляя коронацию помазанием миром, и это его прикосновение словно высасывало последние силы из тела Эрика. Голова начинала кружиться, а голоса казались еще громче, звучали словно не снаружи, а в самом черепе. Он приносил клятвы, не слыша своего собственного голоса, поднялся на ноги и прошел к своему трону, пока все вокруг наполнилось гулом раз за разом повторяющихся слов.
— All hail, Lehnsherr!
Эрик устало рухнул на трон и окинул взглядом собравшихся дворян и священников, которые не переставали повторять одно и то же, вбивая эти слова в его сознание и подтверждая реальность этого момента.
Он так долго ждал этого дня, этого мгновения. Но сейчас, наконец-то оказавшись на троне, все, чего хотел Эрик, — это рухнуть в кровать и наконец-то выдохнуть, прежде чем продолжить воплощать в жизнь свой план, уже зная, что самая сложная часть позади. Среди мужчин, облаченных в черное, Эмма, стоящая чуть в отдалении в тени колонн, казалась светлым пятном, тихой белесой тенью, наблюдающей за ним с тревогой и волнением, и, чтобы доказать, что ее волнения напрасны, Эрик попытался улыбнуться, но вышел лишь кровожадный оскал, пропитанный смертельной усталостью. Девушка едва заметно покачала головой, и в это мгновение Эрик краем глаза заметил движение в дальней части тронного зала, словно кто-то незаметно пытался выскользнуть из него или наоборот, войти внутрь, но, когда он обернулся к двери, то никого там не обнаружил, кроме неподвижно стоящей охраны.
Он с трудом помнил, как все завершилось, словно что-то или кто-то намеренно ускорило время, не позволяя ему различить детали, только проносящиеся мимо него присяги на верность, клятвы и разговоры, поздравления и соболезнования. Люди вставали перед ним на колени и тянулись к его руке один за другим, словно безликие образы, делающие одно и то же, они нервно дышали и касались сухими губами его руки снова и снова, а он сдерживал себя, чтобы не убрать ее и больше не чувствовать бесконечных пустых прикосновений своих слуг и подданных, но они все продолжали, вставая с поклоном, и зал наполняли клятвы, поздравления и соболезнования. Он старался отвечать каждому, но больше слышал голос Страйкера, который привычно устроился по правую руку от короля. И сегодня Эрик позволял ему эту малость. Только сегодня в его последний день на посту главного советника, но, стоит только солнцу вновь зайти, как в этих залах будет красоваться его Чарльз. Так много нужно сделать, стольких людей заменить. Ведь все, кто был верен Шоу, представляют для него угрозу сейчас. И коронация, которая началась, еще когда солнце ясно светило на небе, закончилась глубокой ночью, Эмма так и не последовала за ним после коронации, и он был ей благодарен за это, иначе бы пришлось самому ее отослать, а охрану он оставил у нижней двери, которая вела к винтовому длинному подъему в его покои. Эрик едва переставлял ноги, когда добрался до своего крыла, почти возненавидел бесконечные ступеньки винтовой каменной лестницы, ведущие в покои в его башне. Но даже это не заставило его задуматься о том, чтобы сменить расположение своей спальни. Он видел покои Шоу, пусть они были в пару раз богаче и просторнее, к ним было слишком много подходов и балконов, не говоря уже о том, что при должном умении можно было бы легко взобраться по стене из внутреннего двора. Никакой безопасности. В его же спальню, которая была изначально насмешкой его покойного отчима, вел лишь один узкий высокий проход, который без труда можно было бы защитить, а с земли до окон башни никак нельзя было добраться, разве что обратиться вороном и научиться летать. А безопасность важнее вида на пышный внутренний сад.
Он отпер тяжелую металлическую дверь, слыша, как от поворота ключа щелкают и смещаются множество пружин сложного замка, и, приоткрыв ее лишь наполовину, проскользнул в свои покои, отчего-то торопливо запер ее за собой, словно чувствуя, что его кто-то преследует. Вот только стоило двери надежно закрыться, как это ощущение, возникшее столь внезапно, так же резко развеялось. Эрик встряхнул головой, отгоняя наваждение, и медленно двинулся по полутемной спальне, в которой горело всего с полдюжины свечей, оплавленных почти до основания. Их длинные тени дрожали на стенах из белого камня, изгибались на резных колоннах и едва дотягивались до широкой кровати, но ей и без жалких попыток огня хватало серебристого света луны, проникающего через высокие, заостренные, словно наконечники стрелы, окна.
Чарльз уже был в постели, беззаботно спал, укрытый одеялом, и от одного его вида на душе стало легче. Эрик принялся готовиться ко сну, как всегда, все делая сам, и, став королем он не собирался допускать толпища слуг в свои покои, чтобы те омывали его тело и переодевали каждый раз, словно он немощный старик. И то, что Шоу любил эти «танцы» слуг вокруг него, не значило, что и Эрик собирался перенимать эту привычку. Потому он сам устало снял одежду, оставшись в белых подштанниках, и лишь у умывальника замер, глядя на отражение в широком зеркале в кованой раме. На нем все еще была корона, а он уже и не чувствовал ее веса, вообще забыл, что не снял ее, а теперь очень медленно стянул с головы золотой обод с широкими зубьями, инкрустированный драгоценными камнями. Он покрутил ее в руках и тихо усмехнулся, глядя на свое собственное отражение в драгоценном металле.
— All hail, Lehnsherr, — тихий шипящий голос разнесся эхом от стен, и Эрик так резко обернулся, что сбил со столика миску с водой, она с грохотом рухнула на пол, расплескав по нему прозрачную чистую жидкость, которая медленно начала просачиваться в щели меж камней пола.
— Чарльз? — с сомнением спросил Эрик, потому что этот голос никак не походил на голос его Ксавьера, да и спал юноша крепким сном всего мгновение назад.
Тишина. Такая плотная и густая, что слышен был легкий ветер за закрытыми окнами.
Эрик медленно подошел к проходу, ведущему из личной купальни к спальне, и обнаружил Чарльза все там же в постели. Казалось, юноша вовсе не просыпался. Да и не стал бы он столь странно поздравлять Эрика с коронацией. Леншерр нахмурился и все же решил, что причиной всему усталость, а потому затушил свечи и оставил корону на прикроватном столике, а сам начал устраиваться рядом со спящим юношей, стараясь не потревожить его. Он замер, лежа рядом с Чарльзом, какое-то время не решаясь придвинуться ближе. Но голова гудела от боли, а мышцы разрывались от усталости, вопили о долгожданном отдыхе, и какая-то часть Эрика вовсе мечтала впасть в спячку на несколько месяцев. И потому думать было слишком утомительно. А вот чувствовать… Это все, что он мог. Эрик придвинулся ближе к Чарльзу и осторожно приобнял своего личного голубоглазого демона, словно подтверждая каждое обещание, что он давал ему до этого, и только так смог провалиться в вязкий глубокий сон.