— А еще я могу распознать оскорбления. Я не идиот какой-то!
— Ох, нет! Что ты, Боже, нет!
— Хватит повторяться, просто… В чем дело? Что с тобой не так?
— Мне стоит объясниться, ты прав. Конечно, прав, — Хэнк вытер вспотевшие руки о черную ткань своего балахона и попытался улыбнуться. — Мы одни в этой библиотеке. В смысле, здесь очень редко кто бывает, а если нужна какая-то книга, то ее приносят слуги, но в самой библиотеке мало кто остается. А я… Это должно было быть мне наказанием.
— Чтение? — с сомнением спросил Чарльз, оценивающе глядя на худого парня.
— Все это. Я слежу за книгами, переписываю старые фолианты, чтобы сохранить их мудрость в веках. Потому что с детства всегда задавал слишком много вопросов и не мог постичь смирения и слепо верить, как остальные братья.
— Хорошо, — осторожно произнес Ксавьера, глядя, как заблестели глаза Хэнка, и это начинало его пугать.
— Я знаю, что они делают с такими, как ты, но никогда не понимал, почему. И только за эти вопросы меня сослали сюда. Я уже почти двенадцать лет глотаю книжную пыль. Но все же есть в этом мире высшие силы, которые ответили на все мои мольбы и надежды! — он распростер руки, словно желая обнять Чарльза, но юноша тут же пригрозил ему канделябром.
— Не ори. Охрана за дверью, — уже немного спокойнее напомнил Ксавьер, стараясь сдержать удивление. Вот чего он не ожидал увидеть в стенах этого замка в сердце Стратклайда, да еще и среди священников, так это человека, столь увлеченного гамаюнами. Хэнк едва ли не светился от переполнявших его чувств, и теперь Ксавьер понял, что то, что прежде он принял за страх, было счастьем.
— Так ты не боишься меня?
— Боюсь? — Хэнк даже вздрогнул, едва не задохнувшись от восторга. — Ох, я должен бы, но у меня так много вопросов. Я прежде никогда не видел живого гамаюна!
— Тише! — словно змей, зашипел Ксавьер и поставил канделябр на место, решив, что теперь можно обойтись без него, хотя успел пожалеть, что не взял с собой нормальное оружие. — Но при короле ты повел себя совсем иначе.
— Я годами мечтал об этом и давно научился смирять себя при людях. Никто не потерпит того, кому интересны демоны и их происхождение, а не то, как быстро они горят. И… я все же испугался, увидев Ваши глаза… Они прекрасны…
— Хорошо-о-о, — протянул Чарльз и отступил от Хэнка, начиная опасаться его уже совершенно по другим причинам, но, прикинув, решил, что он сможет справиться с этим тощим парнем. — Сядь, — на пробу распорядился Ксавьер, и, к его удивлению, священник тут же послушно выполнил приказ. Вышло почти забавно, и это определенно понравилось Чарльзу. Он начал понимать, почему Эрик изначально выбрал именно этого священника. Затравленный затворник библиотеки, сохранивший сан, но поглощенный монстрами. И при этом, очевидно, все остальные монахи не воспринимали его всерьез или вовсе предпочли забыть о существовании такого священника. Иначе бы не заперли его тут. — Король поручил тебе мое обучение. Ты знаешь, с какой целью?
— Вы должны знать нашу религию, чтобы жить в этом мире.
— Стране, а не мире.
— Ох, простите. Вы же знаете, есть множество теорий происхождения существ, подобных Вам.
— Я знаю. Ими пугают детей перед сном, — холодно ответил Чарльз.
— Вы спрашивали о статуях, — вдруг понизив голос, зашептал Хэнк, и Чарльз только кивнул, невольно покосившись на злосчастных монстров, вырезанных в камне.
— Да. И ты сказал, что это и есть гамаюны.
— Демоны, которые живут в людях, питаясь ими, используя их тело, чтобы существовать в нашем земном мире, — подтвердил Хэнк.
— Так думают священники, я же никакой не сосуд для демона. Я просто… Я.
Чарльз дернул плечом, чувствуя себя странно лишь от возможности говорить на эту тему. Тетушки не любили лишний раз говорить о том, кем являлся Ксавьер, а Эрик не выказывал страха и не пытался говорить о природе дара Чарльза. И тут… Хэнк.
— Да. Мне тоже это казалось странным. Как и то, что для священников почитаемы мученики, пророки, говорившие с Богом и рассказывавшие свои пророчества, но гамаюны, которые могут видеть его без молитв, всегда считались нечестивыми приспешниками Ада.
— Так значит, за интерес к таким, как я, тебя сослали сюда, — подвел итог Ксавьер, медленно обходя один из множества столов, все еще сохраняя дистанцию между собой и Хэнком, который послушно сидел на месте и, почти не мигая, смотрел на Чарльза, чьи глаза мягко мерцали даже в свете библиотеки. — Я думал, инквизиция заинтересована в том, чтобы знать больше о таких, как я.
— Ох, определенно! — с жаром ответил Хэнк и резко кивнул. — Но их интерес… Он иной. Он основан на страхе, поэтому все допросы гамаюнов заканчиваются на костре, а детям с сияющими глазами так и не дают вырасти.
— И много таких, как я, сожгли за последние десятки лет? — со сталью в голосе спросил Чарльз, и Хэнк нервно сглотнул и взволнованно напрягся, прежде чем ответить.
— Это еще одна проблема. Насколько мне известно, таких, как ты, не существует вовсе. Таких… человечных.
— Что ты имеешь в виду?
— Я слышал лишь о парочке монстров, покрытых черными перьями, за все два десятка лет. Но они больше животные, владеющие речью. Опять же. Я слышал, но никогда не видел их сожжений. Сомневаюсь даже, что они существовали, — он как-то странно рассмеялся своим собственным мыслям, но, заметив гнев в глазах гамаюна перед собой, тут же тихо извинился. — Гамаюны давно вымерли. Так нам говорят. Этому нас учат. Но Вы стоите передо мной. Живой и совсем не похожий на монстра. Я сам крестил Вас! Как это возможно? Как Вы смогли скрыть свою суть?
— Много вопросов, — Чарльз сел за стол и задумчиво принялся постукивать пальцами по столешнице.
— У меня их еще больше, — священник так и светился, а Чарльз придвинул книгу, одну из многих, сваленных на столе, и открыл, как оказалось, Библию. — Что ж. Ты должен учить меня. Можно начать прямо сейчас.
— Ох, ты правда хочешь тратить на это время? — с какой-то толикой разочарования спросил Хэнк.
— Я должен. Или ты сможешь помочь, если меня обвинят в язычестве? Потребуют на память рассказать строфы из Писания…
Чарльз медленно погружался в свои воспоминания, стоило только понять, что Хэнк не опасен, на него словно нахлынуло темное и пьянящее чувство свободы, которого он прежде никогда не испытывал. Юноша потянулся к свече, скрытой за стеклянным куполом, и снял клетку пламени, даже не поморщившись от его жара. Вокруг свечи вился крохотный дух огня, похожий на раздутую искорку, пляшущую вокруг фитиля. Искорка то исчезала, проваливаясь в пространстве, то всплывала, снова нежась в жаре. Обычный светлячок, самый распространенный из духов, которых видел Чарльз. Он повел пальцами у самой свечи, и искорка потянулась к нему, пролетела между пальцев и вернулась на свое место.
— Я слышал о том, как священники инквизиции ищут неверных среди беженцев из моей страны. Из того, что когда-то было моей страной. Обычных и напуганных мирных людей. Их сбивают в стаи, возят в клетках. Проверяют. Спрашивают заповеди и задают другие глупые вопросы о вашей «единственно верной» вере, — он тихо и грустно хмыкнул, не сводя взгляда с духа. — Многие из людей Ирия даже не говорят на всеобщем языке. Но ты это знаешь и без меня. В моих землях верят в духов из других миров, которые могут приходить к нам. Они проходят сквозь ткань наших миров и находят свое пристанище. Живут среди нас и помогают, если могут. Какие-то живут в цветах, другие любят воду, есть те, что берегут огонь, и те, что стерегут души мертвых. Для каждого из них есть свое место и свое имя. И есть духи, хранящие мир и баланс в этом мире и стремящиеся его разрушить. В моей родной деревне были храмы духа Оробейн, который приносил благодать и спокойствие, а тетушки часто шептали мольбы Дварокс — духу мира и спасения. Наши воины почитали Гамота — духа хаоса и разрушения, одно его упоминание придавало им сил, а мирные жители, которые бежали от огня войны, шептали имя Элиар, что защищает путников. Чем это отличается от молитв вашему богу и вашим святым? Нас с детства этому учат, и это помогает жить. А затем приходите вы в своих алых балахонах, и незнакомым языком задаете вопросы о вашей вере и убиваете тех, кто не знает ответ или не соглашается отречься от своего наследия и пойти в послушники в ваши монастыри. Чтобы очиститься от скверны. Говорите, что духи леса — это выдумка, но ваш единый всевидящий Бог с погибшими давным-давно мучениками — единственная правда.