— Забирайте, — разрешил он. — И возвращайтесь восвояси.
— Они… — Доля всхлипнула и, схватив золотое веретено, прижала к груди трясущимися руками.
— Спасибо, — выдавила Недоля и улыбнулась растрескавшимися губами.
Сестры крепко стиснули веретена в ладонях и прижали к себе, как развопившихся детей. Принялись покачиваться из стороны в сторону, проливая скупые слезы.
— Может, вам воды? — спросил Святослав. Недоля подняла на него глаза.
— Не нужно, — она улыбнулась чуть шире, но улыбка вышла недоброй, злорадной. — Ежели хочешь от себя беду отвести, сыграй свадебку в ближайшие дни.
— Но не вмешивайся, когда что-то пойдет не так, — добавила Доля.
Святослав перевел глаза на нее и увидел, что золотое веретено оплетено нить, золотой, тонкой как паутина. Такой же, но серебрянной, оказалось опутано веретено Недоли.
— Как это? Разве время?
— Никогда не будет подходящего времени, — сказала Недоля. — Особенно для того, кто живет в завтрашнем дне.
Она сжала руку сестры, и, опираясь друг на друга, прядильщицы поднялись. Поклонились Святославу в пояс.
— Береги себя, княжич. Попусту не рискуй, хоть живая вода тебя и защищает, — сказала Недоля.
— А наш народ тебе всегда благодарен будет, — добавила младшая.
Свят хотел задать еще столько вопросов, но в следующий миг сестры исчезли, будто и не бывали никогда в княжеских хоромах. Осталась только гнетущая тяжелая пустота.
Глава 15
Свят и упомнить не мог, как и когда уснул. Скопившаяся усталость навалилась на него тяжёлым одеялом, погребла под собой и потянула вниз, в пучину тяжёлых тревожных снов. Был там и подводный терем, и неверные жены, превращенные в щук и теперь шепчущие всяким дуракам пустые обещания. Водяной в красной рубахе смачно лобызался с Частухой, а в глазах последней (пока ещё) жены горела алчная радость. А что, если это она сама надоумила товарок мужа околдовать, чтоб затем спасти? Что если…? Но как…? Святослав хмурился, пытался выплыть из водоворота образов, и тут же угождал в новый. Вот, снова перед глазами мелькают огненные волосы Милорады и серебро освещённого луной озера. Мерцают льдистые глаза, но в одно мгновение веселость в них сменяется страхом. В огненных волосах оказывается сизоватая рука утопленницы, намотав на пальцы медные пряди, она давит на голову, погружая Милораду под воду, а Свят вопит, кричит, пытается помешать, остановить, но руки и ноги словно свинцом налиты — не пошевелиться. Несколько раз Святослав выныривал из тяжёлого сна, делал несколько судорожных вдохов и проваливался обратно. Видения перетекали из одного в другое, пока не смешались окончательно в вихрь слов и образов, как пролитые краски. А потом, наконец, под веками разлилась блаженная темнота, и не было в ней ни звуков, ни отблесков света. Только покой.
Лишь краем глаза Святослав, кажется, улавливал какое-то мельтешение во тьме. Слышалось ему, будто кто-то зовёт его. Окликает долгим, плачущим кличем. Святослав повернул голову на звук и проснулся. На лицо упали золотистые пятна солнечного света, мягкие, как поцелуи. Свят поморщился, чувствуя, как согреваются лоб и щеки, как полыхает красным под веками. На мгновение ему показалось, что вот теперь-то он точно проснется, и все безумные события последних дней окажутся лишь сном. В носу нестерпимо засвербило, Святослав рывком сел на кровати и чихнул до красных пятен перед глазами. Осмотрелся по сторонам и с тоской в сердце вздохнул — нет, все еще не сон.
Его окружили полупустые полки и раскрытые сундуки — слуги уже принялись переносить его вещи в княжескую опочивальню. В коридорах гудели голоса, что-то постоянно скрежетало и грохало. Казалось, кто-то беззастенчиво грабил княжеский терем средь бела дня.
«Лучше б оно так и было», — обреченно вздохнул юноша, когда, выйдя в коридор, увидал взмыленных слуг, тащивших дубовые лавки. Заметив княжича, они тут же принялись размашисто кланяться, поздравляя и справляясь о его самочувствие. Оно и правда было не из лучших, голова трещала, а от непонимания становилось только хуже. Казалось, он проспал не одну неделю, так уж сильно изменился терем. Исчезла опутывавшая его паутина, вырезанные на дереве символы и ставы накрыли расшитыми салфетками и платками, занавесили шторами. Служки, как муравьи, носились туда-сюда, перетаскивая княжеское добро, а из самого сердца терема звенел голос Милорады, точно отлитый из серебра колокол.
«Быстрее, шевелитесь же! К приходу княжича все должно быть готово! Ну же, бодрее!» — голос ее от нетерпения срывался на рык, и слуги принимались суетиться. Пользы это не приносило — все только валилось из рук, но Милорада выглядела довольной и… как никогда чужой.