Этот загородный дом был похож на дом под Мандевиллом.
Я наблюдал за Тоби. Я видел его лицо и глаза, видел образы его воспоминаний, его души.
Ангелы не понимают человеческого сердца, нет, не понимают. Это правда. Мы рыдаем при виде греха, при виде страданий. Но человеческого сердца мы не понимаем. Однако теологи, которые пишут об этом, не принимают в расчет того, что мы способны к умозаключениям. Мы можем связать воедино бесконечную череду жестов, выражений, изменений ритма дыхания, движений и вывести из этого множество верных заключений. Мы в силах понять скорбь.
Я пришел к пониманию Тоби именно таким образом. Я слышал музыку, которую он слышал давным-давно, в доме под Мандевиллом старые записи еврейского лютниста, исполнявшего темы из Паганини. И я видел, как Тоби стоял под соснами, пока не окоченел от холода.
Он медленно побрел обратно к дому. Спать он не мог. Ночь ничего не значила для него.
Когда он почти дошел до увитых плющом каменных стен, произошло одно странное событие, ставшее полной неожиданностью. Он услышал тихие звуки струн. Наверное, где-то было открыто окно, и оттуда лилась такая нежная, такая хрупкая красота. Играл фагот или кларнет, определить точно Тоби не мог. Однако он заметил над головой приоткрытое окно, высокое, из свинцового стекла. Оттуда и звучала музыка: одна долгая колеблющаяся нота, а вслед за ней — тихая мелодия.
Тоби подошел ближе.
Казалось, что-то пробуждается, но затем к одинокому духовому инструменту присоединились другие, да так грубо, что все вместе стало походить на шум настраивающегося оркестра, но подчиненный каким-то строгим правилам. Затем мелодия снова вернулась к духовым, но ее снова стали погонять, оркестр разрастался, духовые воспаряли, становясь все более пронзительными.
Тоби стоял под окном.
Музыка внезапно обезумела. Скрипки визжали, барабаны били так, словно это грохотал локомотив, несущийся сквозь ночь. Тоби едва не зажал уши руками, настолько неистовы были звуки. Инструменты взвизгивали. Они завывали. Они словно обезумели: рыдающие трубы, головокружительные водопады скрипок, удары литавр.
Он уже не понимал, что слышит. Наконец буря утихла. Нежная мелодия прорезалась, тихо спустилась — музыкальное выражение одиночества и пробуждения.
Тоби стоял у самого подоконника, опустив голову, прижимая пальцы к вискам, готовый оттолкнуть любого, кто пожелает встать между ним и этой музыкой.
Нежные одинокие мелодии начали соединяться, но за ними билась некая темная сила. И снова музыка разрослась. Медь оглушительно гремела. Ее звуки несли в себе угрозу.
Неожиданно музыкальная композиция преисполнилась злобы: прелюдия и отражение той жизни, какую вел Тоби. Нельзя верить неожиданным переходам к нежности и спокойствию, потому что ярость сметет все на своем пути рокочущим барабанным боем и взвизгиванием скрипок.
Так оно и шло дальше, то сжимаясь до мелодии, почти стихая, то вздымаясь на волне индустриальной злобы, пронзительной и темной, почти парализующей.
Затем произошла странная трансформация. Музыка перестала нападать. Она превратилась в осознанную оркестровку жизни Тоби, его страданий, его чувства вины и страха.
Как будто кто-то набросил бесконечную сеть на то, чем он стал, уничтожив все, что раньше казалось ему священным.
Тоби прижался лбом к ледяному стеклу приоткрытого окна.
Направляемая кем-то какофония стала невыносимой, и когда он понял, что больше не в силах терпеть, когда он готов был зажать уши, все разом закончилось.
Тоби открыл глаза. В просторной, темной, освещенной пламенем комнате в большом кожаном кресле сидел человек и смотрел на него. Отблески огня играли на стеклах его квадратных очков в серебряной оправе, на коротко стриженных седых волосах, на улыбающихся губах.
Он неспешно махнул правой рукой, предлагая Тоби идти к парадной двери, а левой сделал жест «иди ко мне».
Человек, стоявший у входной двери, сказал Тоби:
— Босс хочет видеть тебя, парень.
Тоби прошел через анфиладу комнат — сплошное золото, бархат и тяжелые портьеры. Портьеры были подхвачены золотистыми шнурами с кисточками. В двух каминах горел огонь — в просторной комнате, похожей на библиотеку, и в комнате за ней, с закрашенным белой краской окном. Там оказался маленький бассейн с синей водой оттенка льда, исходящий паром.