Мой отец пришел в ярость. Он вскочил на ноги, сжимая трость.
— Ты обесчестил мою дочь, — прокричал он, — и теперь явился, чтобы делить детей? Делить? Ты возомнил себя царем Соломоном? Не будь я слеп, я бы тебя убил! Ничто не спасло бы тебя. Я убил бы тебя голыми руками и закопал на заднем дворе, чтобы лишить христианского погребения. Благодари своего Бога за то, что я слеп, болен и стар. Я не могу вырвать у тебя сердце и просто приказываю тебе убираться из моего дома. Я требую, чтобы ты больше никогда сюда не приходил, не искал встречи с девочками! Эта дверь навеки для тебя закрыта. И еще позволь мне просветить тебя: по закону это наши дети. Ты не сможешь доказать обратное. И подумай, какой разразится скандал, если ты не сохранишь тайну и объявишь вслух о своем наглом и жестоком притязании!
Я старалась успокоить отца, но он острым локтем отпихнул меня в сторону. Он размахивал тростью, его невидящий взгляд обшаривал комнату.
Граф был сильно расстроен, но выражение лица Годуина, исполненное тоски и скорби, не изменилось. Что касается Меира, я не могла понять, как он относится к этому спору, потому что была поглощена попытками обнять и успокоить отца, чтобы дать высказаться остальным.
Меня охватил страх, но не перед Годуином, а перед Найджелом. Найджел обладал достаточной властью, чтобы отнять у меня дочерей и привлечь всех нас к самому суровому суду. Ему хватило бы средств и людей, чтобы схватить девочек и запереть их в замке около Лондона, отказав мне в праве видеться с ними.
Но в лицах обоих братьев я не замечала никакой жестокости, только доброту. Годуин плакал.
— Как я раскаиваюсь, что причинил вам такую боль, — сказал он отцу.
— Да, ты причинил мне боль, пес! — ответил отец. Он с трудом отыскал свой стул и опустился на него, дрожа. — Ты согрешил против моей семьи. И снова грешишь против нас. Убирайся отсюда. Уходи!
Но в этот миг произошло нечто неожиданное. В комнату внезапно ворвалась Роза и с жаром обратилась к деду, умоляя его ничего больше не говорить.
Порой близнецы, неотличимые внешне, не похожи друг на друга по характеру. Один может быть гораздо решительнее и отважнее другого. Как я уже говорила именно так обстояло дело с моими дочерьми. Лия всегда вела себя как младшая сестра, а решения чаще всего принимала Роза. В этом она походила и на меня, и на Годуина и на моего отца, обладавшего сильной волей.
И вот Роза заговорила со всей присущей ей настойчивостью. Она сказала мне вежливо, но решительно, что хочет отправиться с отцом в Париж.
Годуин и Найджел были очень тронуты ее словами, но мой отец лишился дара речи и склонил голову.
Роза подошла к нему, обняла его и поцеловала. Но он не открыл глаза, а уронил трость и сжал руки на коленях в кулаки, не обращая внимания на внучку, словно не почувствовал ее прикосновения.
Я пыталась вложить ему в руку трость, поскольку он никогда не расставался с ней, но отец отвернулся от всех нас. Он словно погрузился в себя.
— Дедушка! — позвала его Роза. — Лия не перенесет разлуки с мамой, ты сам знаешь. А еще ты знаешь, что она побоялась бы уехать в такой большой город, как Париж. Ведь она боится даже ехать в Норвич с мамой и Меиром. С братом Годуином должна отправиться я. Конечно же, ты признаешь, что это мудрое решение и единственный способ сохранить мир.
Она обернулась на Годуина, смотревшего на нее с такой любовью и добротой, что я с трудом выносила его взгляд.
Роза продолжала:
— Я поняла, что он мой отец, раньше, чем увидела его. Я знала, что брат Годуин из Парижа, с которым переписывается мама, это и есть тот человек, кто даровал мне жизнь. Лия ни о чем не догадывалась и сейчас хочет одного — остаться с мамой и Меиром. Лия верит в то, во что полагается верить, она полагается не на доказательства, а на собственные чувства.