— Спрячься за могилой. Если они спустятся сюда, ударишь им в спину.
— А если их будет много?
— Если их будет много, ты умрешь смертью храбрых. Я расскажу историю о тебе.
— А ты будешь жить?
Он не ответил. Одежды варяга висели на девушке нелепым мешком, но они были сухими. Она попыталась сопротивляться, не поняв его намерений, но он успокоил ее, заговорив с ней по-норманнски и по-норвежски. «Я твой друг. Винр. Винр».
Голоса и шаги раздавались вдалеке, где-то у входа в туннель. От возбуждения его рот наполнился слюной, по коже побежали мурашки. Нет. Он не сможет одолеть весь отряд. А что, если она умрет? Он поднял свой изогнутый меч. Из темноты доносились голоса норманнов.
— Кто здесь?
Девушка тяжело дышала и кашляла.
— Заткнись! — сказал Гилфа, хватая ее за край шерстяного плаща.
— Кто здесь?
— Разве нельзя человеку вынуть свой конец, чтобы ему не учинили допрос? — закричал Луис в ответ норманнам.
— У тебя там женщина? Дай и нам разок, когда закончишь. Роберт только что убил нашу последнюю, и мой конец примерз от этого собачьего холода.
— Эта моя. Найди себе другую.
— Не жадничай, сынок.
Девушка справилась с собой и затихла. Глаза ее были полны страха. Луис отвел ее в тень усыпальницы. Гилфа поспешил за ними.
Тяжело ступая и звеня кольчугами, словно они несли мешки с монетами, вошли трое норманнов.
— Где ты?
Дыхание Гилфы показалось Луису слишком шумным. Мальчишка пытался дышать ровнее, но от этого сопел еще громче. Убить его? Нет, чересчур много возни. Отдать его норманнам, вытолкнуть отсюда: роль самого слабого — умереть ради остальных. Нет.
— Как тебя зовут? Ну, сынок, это не смешно. Сегодня ночью, кажется, все тролли вокруг нас бродят.
В лунном свете, который пробивался сквозь дыру в крыше, Луис смутно различал их фигуры. Их головы были едва освещены, так что создавалось впечатление, будто они плавают в сумраке, отделенные от тел.
— Мы не уйдем отсюда, пока не найдем тебя. Женщина может знать что-то важное об этих взбунтовавшихся ублюдках, которые недавно тут были.
— И мы должны вытрахать это из нее.
Раздался короткий хриплый смешок. Одному из них это показалось забавным.
— Зажги факел.
Чья-то возня и проклятия. Стукнул о сталь кремень, высекая искры, чудовищно яркие на фоне непроглядной тьмы. Затем загорелся факел, и языки мерцающего света стали лизать темные тени.
— Я вижу, кто ты, — сказала она по-норвежски с сильным акцентом, шепча ему в самое ухо.
Он зажал ей рог рукой и подумал, каково было бы схватить ее зубами за шею, словно теленка.
Она убрала его руку.
— Здесь! — громко произнесла она.
Факел прочертил в черноте огненные линии, мужчины закричали:
— Где ты?
— Сука! — воскликнул Гилфа, и Луис ощутил хлынувшую от мальчишки волну ярости — гот наверняка убил бы ее, если бы она не была под его защитой.
Девушка встала.
— Здесь! — хрипло повторила она.
Теперь они увидели ее и, едва различимые за факелом, стали подходить ближе, переговариваясь.
— Что происходит?
— Командир, вы по-прежнему хотите ее?
— Меня она что-то совсем не привлекает.
Девушка снова заговорила на родном языке, выплевывая слова, словно желчь.
Один из солдат шагнул вперед и толкнул ее. Она ударила его в переносицу. Он занес руку. Что случилось потом, Луис осознал не сразу. Много позже Гилфа сказал ему, что норманны умерли быстро.
Луис ничего не понимал, пока не оказался на одном из обезглавленных трупов с красными от крови руками. При этом он выкрикивал какие-то слова, путаные фразы, издавал звериные звуки.
— Я убиваю! Все вы есть мясо! Это цель смерти! Зубы убивают! Идите сюда, больше людей, больше… Подойдите, и мы умрем. Я волк, я волчье око! Камень, камень… Обрати этого волка в камень!
Мысли его заволокло кровавым туманом, а его слова произвели ужасное действие, как будто с силой захлопнулась дверь, закрыв от взора весь свет. На его губах была кровь, и он хотел еще крови. Он бил и кромсал, останавливаясь, чтобы посмотреть, как отрывается от кости последняя белая тугая нить сухожилия.
— О Господи, спаси мою душу! — Это было не мясо, не пенистый напиток, так славно утоляющий жажду, а человеческая плоть и кровь.
Подкравшись, Гилфа повесил камень ему на шею и туго завязал бечевку.
Гилфа?
Мальчик перекрестился, бормоча обеты Христу, Тору, эльфам долин и христианским святым.
— Спасибо…
Кровавое месиво у его ног больше не возбуждало. Он сожрал слишком много человеческой плоти, эхо разожгло в нем волчий аппетит. Наверное, у него пропало желание снова привязать на шею камень. Но он все еще чувствовав себя на самом краю скалы, и только один камень удерживал его от падения. Теперь камень нельзя снимать, даже ненадолго. Ему понадобится целая неделя, а может, и месяц, чтобы волк в нем успокоился и он мог рискнуть.