— Я вызволю тебя из воды, — сказала она богу.
Ей надо было сделать то, против него она боролась многие годы. Призвать носителей рун и умертвить их. Двадцать четыре нужно принести в жертву богу, отправить в Хель ради его возрождения на земле смертных, чтобы быть убитым волком. Она не могла удержать все эти руны, это грозило смертью ей самой. Она отпустила их от себя, и они унеслись, как песчаная пыль пустыни в остывающем воздухе.
Но девушка выскользнула из ее рук — возможно, она жива и сама убьет волка. Если это случится, будет несчастье. Если Одину суждено возродиться, то он не будет убит и его руны не рассеются. Что же тогда? Что бы ни было, ей не будет больше места в мире.
Она разжала пальцы, отпустила бога, скользнувшего в воду, и почувствовала глухой удар в шею. Темное дерево затуманилось и пропало в воде. Оно было темным и холодным, и в голове Стилианы еще звенел голос богини:
— Ты должна отдать то, что больше всего не хочешь терять.
Она услышала голос: «Моя любовь!» — и ее вытащили из воды.
Глава двадцать шестая
Слабость человеческая
Луис должен быть сдаться норманнам. Ему удалось усмирить своего напившегося крови волка, но он чувствовал, как тот едва слышно шевелится внутри него, ухмыляясь и выжидая, чтобы устроить пир на костях его человечности.
— Нет необходимости тащить меня. Я не боюсь Жируа и охотно встречусь с ним лицом к лицу.
Но слова были бесполезны, пять или шесть человек накинулись на него, схватили за руки и ноги, подняли его вверх. Он потерял из виду Гилфу, почувствовал, как его меч отцепили, с ног сорвали башмаки. Три тяжелых удара в глаз отдались ужасной болью. Они срывали с него одежду, грабили, пользуясь случаем.
Он не боялся потерять свою тонкую рубаху, плащ, штаны и даже чулки — но он боялся, что с него сорвут камень. Тяжесть крови в голове потянет его вниз, возвращая назад. Но они, разумеется, не интересовались камнем. Кому нужен обычный голыш на бечевке, когда есть тонкие перчатки, золотое кольцо, кошель, полный монет?
Освещая дорогу факелами, они уносили его из церкви, словно добычу. Ночь была полна воспоминаний. Святая София, величайший собор Константинополя, ее сверкающее золото, множество людей, лица которых обращены к плитам, словно они молящиеся сарацины, но мертвые все до единого человека. Он увидел плоский широкий остров, храм, охваченный пламенем. Он никогда там не был, но эти картины возникали в его памяти так же ясно, как воспоминание о ого последнем ужине.
Они вытащили его на морозный воздух, ударили факелом, и он закричал от боли. Еще и еще удар.
— Оставь его, Ричард. Жируа захочет, чтобы он был в состоянии говорить.
Поднимаясь к уцелевшим домам, они устали нести его и, опустив на землю, стали пинать. У него перехватило дыхание от ударов башмаков. Спотыкаясь, он побрел вперед, подталкиваемый в спину. Холод обжигал ступни, пот недавней битвы замерзал на теле. Вперед и вперед, по стылым улицам, на гору.
Наконец они остановились у одного из нетронутых строений, по-прежнему крепко держа его, чтобы он не убежал.
— Эй, Жируа! Выйди и посмотри, что у нас есть для тебя!
Дверь дома распахнулась, и на фоне освещенного огнем прямоугольника показалось крупное тело Жируа.
— Если это англичанин, убейте его.
— Это чужестранец, мы нашли его в церкви.
Жируа вышел из дома и подошел к Луису, вытянув шею, словно пес, учуявший след.
— Изменник! Ты должен мне пленника, чужестранец! Как ты собираешься заплатить? Кажется, ты не слишком процветаешь с тех пор, как ушел от нас.
От холода Луис едва мог собраться с мыслями. Он не позволит им убить себя, чтобы возродиться и, возможно, не знать, что его ждет; повзрослеть и вновь понять, что время для него остановилось; чтобы пережить родителей, братьев, любимых и наблюдать их старость и смерть; чуять за спиной звериный рык и видеть, как волк пробивается сквозь его сны, втягивая смерть в свою пасть.
— Надо было давно это сделать, — сказал Жируа. — Нельзя брать с собой чужака. Это приносит несчастье, и потом, как видно, ему нельзя доверять. Ты убил Жервеза, так?