— Лихо закручивает, — еле слышно сказал я, она оживилась.
— Это самодивы. Дедушка Вихрь поет песни, а они танцуют.
— Самодивы?
— Прекрасные девы с крыльями и ослиными ногами.
Я сделал вид, что прислушался. Понаблюдав немного, она зашагала к мужикам и вдруг крикнула мне:
— Ночью. Ночью приходи слушать.
Поговорив с мужем, вернулась. Сказала, чтобы успел к ним до четырех утра. А потом, отослав меня домой, ушла.
***
Я лежал на своей скрипучей кровати и не мог сомкнуть глаз. Лунная полоса тянулась из оконца, вяло облизывала дощатый пол, мешала мне. Ветер бился о стены, гонял по веревкам прищепки, выкручивал березовые ветви, прибивал к грядкам кусты смородины. Я прислушивался к его игрищу, но никакой песни не было. Да и откуда ей взяться. Ветер. Просто ветер.
Простынь еле уловимо пахла порошком, а мне хотелось клевера. Я почти чувствовал сладкий вкус спрятанный в лиловых цветах: рыхлых, трогательных. Выглянул на улицу. На невысокой пристройке с инструментами сушилось сено. Подумал: отчего бы не поспать на свежем воздухе. И захватив простынь побрел к сараям.
Забрался по кривосколоченной лестнице и распластав ткань растянулся на крыше. Подвяленные на солнцепеке травы дурманили голову. Воздух еще не остыл и меня обкатывало пылкими сбивчивыми волнами. Я касался пальцами пожухлой люцерны и глупо улыбался бесконечно высокому кристально чистому небу.
— Не спишь? — услышал ее голос сквозь дрему.
Оцепенел от пьянящего видения. Никак не мог поверить, что ее голос реален, ее тело рядом с моим реально. Она сидела в позе лотоса. Хлопковая сорочка небрежно скрывалась вязаной шалью, а рассыпанные по плечам волосы вились сладкой смутой. Свет луны тонул в них и призрачно окаймлял хрупкий силуэт. Я таращился, а она улыбалась сахарно, щедро. Вскочил, потянув на себя простынь. Как было глупо ночевать здесь в одних трусах.
— Так пойдешь? — спросила она бархатно.
— Куда?
— Самодиву смотреть.
Я спрыгнул с крыши и рванул в дом. Лихорадочно натянул свободные шорты и кеды. Опасливо поглядывал на улицу. Боялся, что уйдет, боялся выйти. Жадно выпил компот терпкой сливы и, обтерев раскрасневшиеся губы, вышел во двор.
Она стояла по ту сторону изгороди. Поманила меня и я поплелся.
— Готов?
Я кивнул и перемахнул через ограду.
Взяла меня за руку и повела в дом. Внутренне я дрожал, силился не думать зачем мы идем и куда.
— Сделаешь для меня?
— Сделаю, — не раздумывая ответил, а в голову ударила кровь.
Уши мои заложило, я боялся, что она пошутит и прогонит. Что делать не важно, только бы не смеялась. Она улыбалась и отворила дверцу. Темная спаленка, обцелованная лунными бликами, пара деревянных стульев, комод, вышивка вместо картин и высокая железная кровать, на которой спал ее муж.
— Принеси мне это, — тихо сказала она и указала на его крепкую грудь, с которой свешивался неказистый ключик.
Я двинулся на ватных ногах, обернулся разок, надеясь, что пощадит, но она лишь кивала в его сторону. Подошел. Осторожно дышал. Пытался усмирить вздрагивание рук. Мелкие часы на стенке тягостно грохали, каждую секунду отчеканивая мою панику. Я коснулся тонкой веревочки и потянул. Разогретый его телом ключик лег мне в ладонь и я еще сколько-то не мог пошевелиться. Лишь тогда сдвинулся с места, когда она позвала.
Мы вернулись во двор и она пошла в сторону сенника. Я спешил, но никак не мог догнать. Только тогда достиг, когда она остановилась. За высокой пряной стеной оказалась землянка. Неприметная и такая, как оказалось, важная. Стряхнув с ржавого замка былье и азартно провернув ключик, она отворила двери.
Внутри что-то зашуршало: сиротливо, трепетно. А затем покатился желтый пыльный свет словно от лампы, только живой. Он запетлял по траве, прокатился по сеннику, а потом метнулся к ней, окрутил и влился в спину. Кожа ее засветилась, волосы вытянулись до травы и через мгновение между лопаток проклюнулись крылья. Мгновение и они разрослись, превратившись в прозрачные блестящие пластинки, чем походившие на стрекозьи. Я смотрел, как сорочка ее опадает и на нежном теле рисуется дивная поблескивающая материя. Стройные ноги ее вдруг изменились. Стали мощные и какие-то неловкие. Я проморгался и вот уже не стопы вижу — копыта. Поднял глаза и ошеломленный силился подобрать слова.